у какую-нибудь или что. Ну там шить, вязать, вышивать.
- Я ничего не знаю, - ответила Любка шепотом, низко опустив глаза, вся
красная, тиская под столом свои пальцы. - Я ничего здесь не понимаю.
- А ведь и в самом деле, - вмешался Лихонин, - ведь мы не с того конца
начали дело. Разговаривая о ней в ее присутствии, мы только ставим ее в
неловкое положение. Ну, посмотрите, у нее от растерянности и язык не
шевелится. Пойдем-ка, Люба, я тебя провожу на минутку домой и вернусь через
десять минут. А мы покамест здесь без тебя обдумаем, что и как. Хорошо?
- Мне что же, я ничего, - еле слышно ответила Любка.-Я, как вам, Василь
Василич, угодно. Только я бы не хотела домой.
- Почему так?
- Мне одной там неудобно. Я уж лучше вас на бульваре подожду, в самом
начале, на скамейке.
-Ах, да!-спохватился Лихонин,-это на нее Александра такого страха
нагнала. Задам же я перцу этой старой ящерице! Ну, пойдем, Любочка.
Она робко, как-то сбоку, лопаточкой протянула каждому свою руку и вышла
в сопровождении Лихонина.
Через несколько минут он вернулся и сел на свое место. Он чувствовал,
что без него что-то говорили о нем, и тревожно обежал глазами товарищей.
Потом, положив руки на стол, он начал:
- Я знаю вас всех, господа, за хороших, близких друзей, - он быстро и
искоса поглядел на Симановского, - и людей отзывчивых. Я сердечно прошу вас
прийти мне на помощь. Дело мною сделано впопыхах,-в этом я должен
признаться,-но сделано по искреннему, чистому влечению сердца.
- А это главное, - вставил Соловьев.
- Мне решительно все равно, что обо мне станут говорить знакомые и
незнакомые, а от своего намерения спасти,-извините за дурацкое слово,
которое сорвалось, - от намерения ободрить, поддержать эту девушку я не
откажусь. Конечно, я в состоянии нанять ей дешевую комнатку, дать первое
время что-нибудь на прокорм, но вот что делать дальше, это меня затрудняет.
Дело, конечно, не в деньгах, которые я всегда для нее нашел бы, но ведь
заставить ее есть, пить и притом дать ей возможность ничего не делать-это
значит осудить ее на лень, равнодушие, апатию, а там известно, какой бывает
конец. Стало быть, нужно ей придумать какое-нибудь занятие. Вот эту-то
сторону и надо обмозговать. Понатужьтесь, господа, посоветуйте что-нибудь.
- Надо знать, на что она способна, - сказал Симановский.-Ведь делала же
она что-нибудь до поступления в дом.
Лихонин с видом безнадежности развел руками.
- Почти что ничего. Чуть-чуть шить, как и всякая крестьянская девчонка.
Ведь ей пятнадцати лет не было, когда ее совратил какой-то чиновник.
Подмести комнату, постирать, ну, пожалуй, еще сварить щи и кашу. Больше,
кажется, ничего.
- Маловато, - сказал Снмановский и прищелкнул языком.
- Да к тому же еще и неграмотна.
- Да это и неважно! - горячо вступился Соловьев, - Если бы мы имели
дело с девушкой интеллигентной, а еще хуже полуинтеллигентной, то из всего,
что мы собираемся сделать, вышел бы вздор, мыльный пузырь, а здесь перед
нами девственная почва, непочатая целина.
- Гы-ы! - заржал двусмысленно Нижерадзе. Соловьев, теперь уже не шутя,
а с настоящим гневом, накинулся на него:
- Слушай, князь! Каждую святую мысль, каждое благое дело можно
опаскудить и опохабить. В этом нет ничего ни умного, ни достойного. Если ты
так по-жеребячьи относишься
- Я ничего не знаю, - ответила Любка шепотом, низко опустив глаза, вся
красная, тиская под столом свои пальцы. - Я ничего здесь не понимаю.
- А ведь и в самом деле, - вмешался Лихонин, - ведь мы не с того конца
начали дело. Разговаривая о ней в ее присутствии, мы только ставим ее в
неловкое положение. Ну, посмотрите, у нее от растерянности и язык не
шевелится. Пойдем-ка, Люба, я тебя провожу на минутку домой и вернусь через
десять минут. А мы покамест здесь без тебя обдумаем, что и как. Хорошо?
- Мне что же, я ничего, - еле слышно ответила Любка.-Я, как вам, Василь
Василич, угодно. Только я бы не хотела домой.
- Почему так?
- Мне одной там неудобно. Я уж лучше вас на бульваре подожду, в самом
начале, на скамейке.
-Ах, да!-спохватился Лихонин,-это на нее Александра такого страха
нагнала. Задам же я перцу этой старой ящерице! Ну, пойдем, Любочка.
Она робко, как-то сбоку, лопаточкой протянула каждому свою руку и вышла
в сопровождении Лихонина.
Через несколько минут он вернулся и сел на свое место. Он чувствовал,
что без него что-то говорили о нем, и тревожно обежал глазами товарищей.
Потом, положив руки на стол, он начал:
- Я знаю вас всех, господа, за хороших, близких друзей, - он быстро и
искоса поглядел на Симановского, - и людей отзывчивых. Я сердечно прошу вас
прийти мне на помощь. Дело мною сделано впопыхах,-в этом я должен
признаться,-но сделано по искреннему, чистому влечению сердца.
- А это главное, - вставил Соловьев.
- Мне решительно все равно, что обо мне станут говорить знакомые и
незнакомые, а от своего намерения спасти,-извините за дурацкое слово,
которое сорвалось, - от намерения ободрить, поддержать эту девушку я не
откажусь. Конечно, я в состоянии нанять ей дешевую комнатку, дать первое
время что-нибудь на прокорм, но вот что делать дальше, это меня затрудняет.
Дело, конечно, не в деньгах, которые я всегда для нее нашел бы, но ведь
заставить ее есть, пить и притом дать ей возможность ничего не делать-это
значит осудить ее на лень, равнодушие, апатию, а там известно, какой бывает
конец. Стало быть, нужно ей придумать какое-нибудь занятие. Вот эту-то
сторону и надо обмозговать. Понатужьтесь, господа, посоветуйте что-нибудь.
- Надо знать, на что она способна, - сказал Симановский.-Ведь делала же
она что-нибудь до поступления в дом.
Лихонин с видом безнадежности развел руками.
- Почти что ничего. Чуть-чуть шить, как и всякая крестьянская девчонка.
Ведь ей пятнадцати лет не было, когда ее совратил какой-то чиновник.
Подмести комнату, постирать, ну, пожалуй, еще сварить щи и кашу. Больше,
кажется, ничего.
- Маловато, - сказал Снмановский и прищелкнул языком.
- Да к тому же еще и неграмотна.
- Да это и неважно! - горячо вступился Соловьев, - Если бы мы имели
дело с девушкой интеллигентной, а еще хуже полуинтеллигентной, то из всего,
что мы собираемся сделать, вышел бы вздор, мыльный пузырь, а здесь перед
нами девственная почва, непочатая целина.
- Гы-ы! - заржал двусмысленно Нижерадзе. Соловьев, теперь уже не шутя,
а с настоящим гневом, накинулся на него:
- Слушай, князь! Каждую святую мысль, каждое благое дело можно
опаскудить и опохабить. В этом нет ничего ни умного, ни достойного. Если ты
так по-жеребячьи относишься