,-ничего, сестра моя, это все люди свои,
хорошие, добрые товарищи. Они помогут тебе, помогут нам обоим. Ты не гляди,
что они иногда шутят и врут глупости, А сердца у них золотые.
- Да уж очень неловко мне, стыдно. Все уж знают, откуда ты меня взял.;
- И ничего, ничего! И пусть знают, - горячо возразил Лихонин.-Зачем
стесняться своего прошлого, замалчивать его? Через год ты взглянешь смело и
прямо в глаза каждому человеку и скажешь: "Кто не падал, тот не поднимался".
Идем, идем, Любочка!
Покамест подавали немудреную закуску и заказывали еду, все, кроме
Симановского, чувствовали себя неловко и точно связанно. Отчасти причиной
этому и был Симановский, бритый человек, в пенсне, длинноволосый, с гордо
закинутой назад головою и с презрительным выражением в узких, опущенных вниз
углами губах. У него не было близких, сердечных друзей между товарищами, но
его мнения и суждения имели среди них значительную авторитетность. Откуда
происходила эта его влиятельность, вряд ли кто-нибудь мог бы объяснить себе:
от его ли самоуверенной внешности, от умения ли схватить и выразить в общих
словах то раздробленное и неясное, что смутно ищется и желается
большинством, или оттого, что свои заключения всегда приберегал к самому
нужному моменту. Среди всякого общества много такого рода людей: одни из них
действуют на среду софизмами, другие - каменной бесповоротной
непоколебимостью убеждений, третьи - широкой глоткой, четвертые-злой
насмешкой, пятые-просто молчанием, заставляющим предполагать за собою
глубокомыслие, шестые - трескучей внешней словесной эрудицией, иные-хлесткой
насмешкой надо всем, что говорят... многие-ужасным русским словом "ерунда!".
"Ерунда!"-говорят они презрительно на горячее, искреннее, может быть
правдивое, но скомканное слово. "Почему же ерунда?"-"Потому что чепуха,
вздор",-отвечают они, пожимая плечами, и точно камнем по голове ухлопывают
человека. Много еще есть сортов таких людей, главенствующих над робкими,
застенчивыми, благородно-скромными и часто даже над большими умами, и к
числу их принадлежал Симановский.
Однако к середине обеда языки развязались у всех, кроме Любки, которая
молчала, отвечала "да" и "нет" и почти не притрагивалась к еде. Больше всех
говорили Лихонин, Соловьев и Нижерадэе. Первый-решительно и деловито,
стараясь скрыть под заботливыми словами что-то настоящее, внутреннее,
кслючее и неудобное. Соловьев-с мальчишеским восторгам, с размашистыми
жестами, стуча кулаком по столу. Нижерадзе-с легким сомнением и с
недомолвками, точно он знал то, что нужно сказать, но скрывал это. Всех,
однако, казалось, захватила, заинтересовала странная судьба девушки, и
каждый, высказывая свое мнение, почему-то неизбежно обращался к
Симановскому. Он же больше помалкивал и поглядывал на каждого из-под низа
стекол пенсне, высоко поднимая для этого голову.
- Так, так, так,--сказал он, наконец, пробарабанив пальцами по столу. -
То, что сделал Лихонин, прекрасно и смело. И то, что князь и Соловьев идут
ему навстречу, тоже очень хорошо. Я, с своей стороны, готов, чем могу,
содействовать вашим начинаниям. Но не лучше ли будет, если мы поведем нашу
знакомую по пути, так сказать, естественных ее влечений и способностей.
Скажите, дорогая моя, - обратился он к Любке, - что вы знаете, умеете? Ну
там работ
хорошие, добрые товарищи. Они помогут тебе, помогут нам обоим. Ты не гляди,
что они иногда шутят и врут глупости, А сердца у них золотые.
- Да уж очень неловко мне, стыдно. Все уж знают, откуда ты меня взял.;
- И ничего, ничего! И пусть знают, - горячо возразил Лихонин.-Зачем
стесняться своего прошлого, замалчивать его? Через год ты взглянешь смело и
прямо в глаза каждому человеку и скажешь: "Кто не падал, тот не поднимался".
Идем, идем, Любочка!
Покамест подавали немудреную закуску и заказывали еду, все, кроме
Симановского, чувствовали себя неловко и точно связанно. Отчасти причиной
этому и был Симановский, бритый человек, в пенсне, длинноволосый, с гордо
закинутой назад головою и с презрительным выражением в узких, опущенных вниз
углами губах. У него не было близких, сердечных друзей между товарищами, но
его мнения и суждения имели среди них значительную авторитетность. Откуда
происходила эта его влиятельность, вряд ли кто-нибудь мог бы объяснить себе:
от его ли самоуверенной внешности, от умения ли схватить и выразить в общих
словах то раздробленное и неясное, что смутно ищется и желается
большинством, или оттого, что свои заключения всегда приберегал к самому
нужному моменту. Среди всякого общества много такого рода людей: одни из них
действуют на среду софизмами, другие - каменной бесповоротной
непоколебимостью убеждений, третьи - широкой глоткой, четвертые-злой
насмешкой, пятые-просто молчанием, заставляющим предполагать за собою
глубокомыслие, шестые - трескучей внешней словесной эрудицией, иные-хлесткой
насмешкой надо всем, что говорят... многие-ужасным русским словом "ерунда!".
"Ерунда!"-говорят они презрительно на горячее, искреннее, может быть
правдивое, но скомканное слово. "Почему же ерунда?"-"Потому что чепуха,
вздор",-отвечают они, пожимая плечами, и точно камнем по голове ухлопывают
человека. Много еще есть сортов таких людей, главенствующих над робкими,
застенчивыми, благородно-скромными и часто даже над большими умами, и к
числу их принадлежал Симановский.
Однако к середине обеда языки развязались у всех, кроме Любки, которая
молчала, отвечала "да" и "нет" и почти не притрагивалась к еде. Больше всех
говорили Лихонин, Соловьев и Нижерадэе. Первый-решительно и деловито,
стараясь скрыть под заботливыми словами что-то настоящее, внутреннее,
кслючее и неудобное. Соловьев-с мальчишеским восторгам, с размашистыми
жестами, стуча кулаком по столу. Нижерадзе-с легким сомнением и с
недомолвками, точно он знал то, что нужно сказать, но скрывал это. Всех,
однако, казалось, захватила, заинтересовала странная судьба девушки, и
каждый, высказывая свое мнение, почему-то неизбежно обращался к
Симановскому. Он же больше помалкивал и поглядывал на каждого из-под низа
стекол пенсне, высоко поднимая для этого голову.
- Так, так, так,--сказал он, наконец, пробарабанив пальцами по столу. -
То, что сделал Лихонин, прекрасно и смело. И то, что князь и Соловьев идут
ему навстречу, тоже очень хорошо. Я, с своей стороны, готов, чем могу,
содействовать вашим начинаниям. Но не лучше ли будет, если мы поведем нашу
знакомую по пути, так сказать, естественных ее влечений и способностей.
Скажите, дорогая моя, - обратился он к Любке, - что вы знаете, умеете? Ну
там работ