ого сада, на сене, и читал. Вдруг он услышал совсем
близко за своею спиной легкие шаги. Он обернулся и увидел Харитину,
которая, по-видимому, его не замечала.
- Ты куда собралась, Харитина? - окликнул ее Авилов.
Она сначала испугалась, потом сконфузилась.
- Я тут... вот... купалась сейчас...
Авилов подошел к ней, тревожно оглянулся по сторонам и обнял ее. Она молча,
опустив глаза и покраснев, уперлась руками в его грудь и делала усилия
оттолкнуть его. Офицер все крепче притягивал девушку к себе, тяжело дыша и
торопливо целуя ее волосы и щеки.
Харитина сопротивлялась долго, с молчаливым упорством и озлоблением. Она
была очень сильна. Авилов начал изнемогать и хотел уже выпустить девушку,
как вдруг она страшно побледнела, руки ее бессильно упали вниз, глаза
закрылись.
Очнувшись, она принялась истерично плакать. Все утешения и обещания Авилова
были напрасны. Он так и ушел из сада, оставив Харитину бившейся в рыданиях
на траве.
Она об этом случае никому не сказала ни слова и только старательно избегала
встреч с Авиловым. Да, впрочем, и сам Авилов через четыре дня уехал из
деревни, по телеграмме матери, неожиданно заболевшей.
С тех пор он не видал Харитины, и только сейчас голос женщины за стеной
слегка ему ее напомнил, слегка - потому что Авилов не успел еще разобраться
в своих воспоминаниях, как уже опять заснул крепким утренним сном.
- Вашбродь, вставайте! Вставайте, вашбродь. Уж ротный командир пошодши к
роте! - будил Никифор разоспавшегося Авилова, тряся его, с должным, однако,
почтением, за плечо.
- Мм... а самовар? - промычал Авилов, с трудом раскрывая глаза.
- Никак нет! Вещи все отправлены: фельдфебель приказали. Я уж вас, почитай,
целый час будил: изволили ругаться и сказали, что чаю не будете пить.
Авилов сделал, наконец, над собою усилие, быстро вскочил с постели и стал
поспешно одеваться. Он боялся опоздать. Поспешно плеснув несколько раз на
лицо водою, едва застегнув сюртук, он побежал к сборному месту, на ходу
надевая шарф с кобуром и шашку.
Батальоны уже стояли правильными черными четырехугольниками вдоль широкой
улицы, рядом, один около другого. Авилов поспешно вступил в свое место,
стараясь не встречаться глазами с укоризненным взглядом командира.
Небо было ясное, чистое, нежно-голубого цвета. Легкие белые облака,
освещенные с одной стороны розовым блеском, лениво плыли в прозрачной
вышине. Восток алел и пламенел, отливая в иных местах перламутром и
серебром. Из-за горизонта, точно гигантские растопыренные пальцы, тянулись
вверх по небу золотые полосы от лучей еще не взошедшего солнца.
Через десять минут из-за правого фланга выехал на своем громадном сером
мерине полковой командир. Его голос оживленно и явственно раздался в
утреннем воздухе:
- Здорово, первый ба-тальо-он!
- Здра-жла-ва-со!..- весело и бодро крикнули четыреста молодых голосов.
Он объехал таким образом все батальоны, затем выехал перед середину полка,
шагов на пятьдесят, откинулся телом назад и, закинув вверх голову,
молодцеватым, радостным голосом скомандовал:
- Под знамена! Ша-а-ай! На кра-у-ул!
Батальоны брякнули ружьями и замерли. Прозрачно и резко разносясь в
воздухе, раздались звуки встречного марша. Знамя, обернутое сверху кожаным
футляром, показалось над рядами, мерно колыхаясь под звуки музыки. Того,
кто его нес, не было видно. Потом оно остановилось, и музыка замолкла.
Полк вытянулся в длинную, узкую колонну и двинулся. Солдаты шли бодро,
радуясь свежему
близко за своею спиной легкие шаги. Он обернулся и увидел Харитину,
которая, по-видимому, его не замечала.
- Ты куда собралась, Харитина? - окликнул ее Авилов.
Она сначала испугалась, потом сконфузилась.
- Я тут... вот... купалась сейчас...
Авилов подошел к ней, тревожно оглянулся по сторонам и обнял ее. Она молча,
опустив глаза и покраснев, уперлась руками в его грудь и делала усилия
оттолкнуть его. Офицер все крепче притягивал девушку к себе, тяжело дыша и
торопливо целуя ее волосы и щеки.
Харитина сопротивлялась долго, с молчаливым упорством и озлоблением. Она
была очень сильна. Авилов начал изнемогать и хотел уже выпустить девушку,
как вдруг она страшно побледнела, руки ее бессильно упали вниз, глаза
закрылись.
Очнувшись, она принялась истерично плакать. Все утешения и обещания Авилова
были напрасны. Он так и ушел из сада, оставив Харитину бившейся в рыданиях
на траве.
Она об этом случае никому не сказала ни слова и только старательно избегала
встреч с Авиловым. Да, впрочем, и сам Авилов через четыре дня уехал из
деревни, по телеграмме матери, неожиданно заболевшей.
С тех пор он не видал Харитины, и только сейчас голос женщины за стеной
слегка ему ее напомнил, слегка - потому что Авилов не успел еще разобраться
в своих воспоминаниях, как уже опять заснул крепким утренним сном.
- Вашбродь, вставайте! Вставайте, вашбродь. Уж ротный командир пошодши к
роте! - будил Никифор разоспавшегося Авилова, тряся его, с должным, однако,
почтением, за плечо.
- Мм... а самовар? - промычал Авилов, с трудом раскрывая глаза.
- Никак нет! Вещи все отправлены: фельдфебель приказали. Я уж вас, почитай,
целый час будил: изволили ругаться и сказали, что чаю не будете пить.
Авилов сделал, наконец, над собою усилие, быстро вскочил с постели и стал
поспешно одеваться. Он боялся опоздать. Поспешно плеснув несколько раз на
лицо водою, едва застегнув сюртук, он побежал к сборному месту, на ходу
надевая шарф с кобуром и шашку.
Батальоны уже стояли правильными черными четырехугольниками вдоль широкой
улицы, рядом, один около другого. Авилов поспешно вступил в свое место,
стараясь не встречаться глазами с укоризненным взглядом командира.
Небо было ясное, чистое, нежно-голубого цвета. Легкие белые облака,
освещенные с одной стороны розовым блеском, лениво плыли в прозрачной
вышине. Восток алел и пламенел, отливая в иных местах перламутром и
серебром. Из-за горизонта, точно гигантские растопыренные пальцы, тянулись
вверх по небу золотые полосы от лучей еще не взошедшего солнца.
Через десять минут из-за правого фланга выехал на своем громадном сером
мерине полковой командир. Его голос оживленно и явственно раздался в
утреннем воздухе:
- Здорово, первый ба-тальо-он!
- Здра-жла-ва-со!..- весело и бодро крикнули четыреста молодых голосов.
Он объехал таким образом все батальоны, затем выехал перед середину полка,
шагов на пятьдесят, откинулся телом назад и, закинув вверх голову,
молодцеватым, радостным голосом скомандовал:
- Под знамена! Ша-а-ай! На кра-у-ул!
Батальоны брякнули ружьями и замерли. Прозрачно и резко разносясь в
воздухе, раздались звуки встречного марша. Знамя, обернутое сверху кожаным
футляром, показалось над рядами, мерно колыхаясь под звуки музыки. Того,
кто его нес, не было видно. Потом оно остановилось, и музыка замолкла.
Полк вытянулся в длинную, узкую колонну и двинулся. Солдаты шли бодро,
радуясь свежему