й бумаге. Припадок обуявшей меня
радости носил даже несколько дикий характер, и я не сумел ее выразить не
чем иным, как безумными скачками через пять ступенек сразу. Прибежав в
спальню, я продолжал бесноваться, прыгая через кровати и табуретки.
Наконец, успокоившись немного, я опустил вниз висячую лампу с контрабажуром
и развернул "Листок"... Но строчки прыгали перед моими глазами, и буквы
сливались в черные полосы.
Нужно было во что бы то ни стало поделиться с кем-нибудь моей радостью.
Увидав кого-то из более мне близких товарищей, я бросился к нему:
- Посмотри... вот здесь... в журнале... мой рассказ напечатан.
Я задыхался от волнения. Что же касается до него, он изумился и обрадовался
гораздо менее, чем я ожидал.
- Ну? Неужели? - спросил он довольно равнодушным тоном и протянул руку за
номером.
Он стал читать, а я, обняв его сзади, заглядывал через его плечо в дорогие
строки. Он читал довольно медленно. Какое-то ревнивое чувство вдруг
овладело мною.
- Подожди, я тебе дам потом, я еще сам не прочел, - сказал я, вырывая от
него "Листок".
Но едва я отошел от него, как потребность сообщить еще кому-нибудь о моем
блаженстве опять неудержимо заговорила во мне. Я показал "Листок" по
крайней мере десяти товарищам. Все они старались казаться
заинтересованными, но, к моему великому огорчению, их участие не
удовлетворяло меня.
Наконец вокруг меня собралась порядочная кучка оповещенных. Кто-то попросил
прочесть вслух, и я начал голосом, прерывающимся от волнения и недавней
беготни, с давно знакомой красивой фразы:
"Было прекрасное майское утро..."
Когда я кончил, слушатели выразили снисходительное одобрение.
- Интересно будет прочитать критику, - заметил чей-то уверенный голос.
Тем временем моя аудитория привлекла новых любопытных. Узнав, в чем дело,
они тоже выразили желание послушать, и я во второй раз с тем же
удовольствием прочел свое произведение.
И каждый раз, когда я снова начинал его читать, я находил в нем все новые
красоты. Но мне и этого было мало. Я заставлял читать вслух других, а сам
прислушивался с закрытыми глазами, стараясь вообразить себя посторонним
человеком.
На другой день меня подозвал к себе Дрозд - мой ротный командир.
- Дайте мне сейчас то, что вы там намарали, - приказал он суровым тоном.
Я притворился непонимающим.
- Что такое, господин капитан?
- Там вы... чепуху какую-то написали в газетишке, дайте ее сюда... и без
разговоров...
Нечего было делать: я принес ему один номер "Листка". Он развернул его и,
ткнув пальцем в мои инициалы С. и М., спросил:
- Это?
- Это, господин капитан, - ответил я с гордым достоинством.
- Ступайте в карцер, - произнес ротный командир, разрывая драгоценный номер
вдоль страниц. - И если это повторится в следующий раз, вы будете исключены
из училища.
Я пошел в карцер. Поступок Дрозда с номером "Листка" хотя и возмущал меня
до глубины души, но я уже знал и утешал себя сознанием, что двигатели
просвещения всегда терпели и будут терпеть несправедливые нападки
невежественной толпы.
Я отсидел двое суток, но мне не было скучно, потому что со мною был
оставшийся в живых номер "Листка", и я читал свой рассказ запоем. Я даже
прочел его вслух моему тюремному сторожу, сверхсрочному унтер-офицеру,
который выразил свое одобрение восклицанием: "Ловко!"
С той поры прошло много, очень много лет. Я уже по опыту знаю, что на
литераторском пути гораздо более терний, чем роз, и, получая номер со своим
про
радости носил даже несколько дикий характер, и я не сумел ее выразить не
чем иным, как безумными скачками через пять ступенек сразу. Прибежав в
спальню, я продолжал бесноваться, прыгая через кровати и табуретки.
Наконец, успокоившись немного, я опустил вниз висячую лампу с контрабажуром
и развернул "Листок"... Но строчки прыгали перед моими глазами, и буквы
сливались в черные полосы.
Нужно было во что бы то ни стало поделиться с кем-нибудь моей радостью.
Увидав кого-то из более мне близких товарищей, я бросился к нему:
- Посмотри... вот здесь... в журнале... мой рассказ напечатан.
Я задыхался от волнения. Что же касается до него, он изумился и обрадовался
гораздо менее, чем я ожидал.
- Ну? Неужели? - спросил он довольно равнодушным тоном и протянул руку за
номером.
Он стал читать, а я, обняв его сзади, заглядывал через его плечо в дорогие
строки. Он читал довольно медленно. Какое-то ревнивое чувство вдруг
овладело мною.
- Подожди, я тебе дам потом, я еще сам не прочел, - сказал я, вырывая от
него "Листок".
Но едва я отошел от него, как потребность сообщить еще кому-нибудь о моем
блаженстве опять неудержимо заговорила во мне. Я показал "Листок" по
крайней мере десяти товарищам. Все они старались казаться
заинтересованными, но, к моему великому огорчению, их участие не
удовлетворяло меня.
Наконец вокруг меня собралась порядочная кучка оповещенных. Кто-то попросил
прочесть вслух, и я начал голосом, прерывающимся от волнения и недавней
беготни, с давно знакомой красивой фразы:
"Было прекрасное майское утро..."
Когда я кончил, слушатели выразили снисходительное одобрение.
- Интересно будет прочитать критику, - заметил чей-то уверенный голос.
Тем временем моя аудитория привлекла новых любопытных. Узнав, в чем дело,
они тоже выразили желание послушать, и я во второй раз с тем же
удовольствием прочел свое произведение.
И каждый раз, когда я снова начинал его читать, я находил в нем все новые
красоты. Но мне и этого было мало. Я заставлял читать вслух других, а сам
прислушивался с закрытыми глазами, стараясь вообразить себя посторонним
человеком.
На другой день меня подозвал к себе Дрозд - мой ротный командир.
- Дайте мне сейчас то, что вы там намарали, - приказал он суровым тоном.
Я притворился непонимающим.
- Что такое, господин капитан?
- Там вы... чепуху какую-то написали в газетишке, дайте ее сюда... и без
разговоров...
Нечего было делать: я принес ему один номер "Листка". Он развернул его и,
ткнув пальцем в мои инициалы С. и М., спросил:
- Это?
- Это, господин капитан, - ответил я с гордым достоинством.
- Ступайте в карцер, - произнес ротный командир, разрывая драгоценный номер
вдоль страниц. - И если это повторится в следующий раз, вы будете исключены
из училища.
Я пошел в карцер. Поступок Дрозда с номером "Листка" хотя и возмущал меня
до глубины души, но я уже знал и утешал себя сознанием, что двигатели
просвещения всегда терпели и будут терпеть несправедливые нападки
невежественной толпы.
Я отсидел двое суток, но мне не было скучно, потому что со мною был
оставшийся в живых номер "Листка", и я читал свой рассказ запоем. Я даже
прочел его вслух моему тюремному сторожу, сверхсрочному унтер-офицеру,
который выразил свое одобрение восклицанием: "Ловко!"
С той поры прошло много, очень много лет. Я уже по опыту знаю, что на
литераторском пути гораздо более терний, чем роз, и, получая номер со своим
про