й когда-нибудь "разойдутся нависшие тучи". Вид водопада
напоминает ему плененную мысль, разбившую насильственные оковы.
Я и теперь совершенно точно припоминаю его характерную физиономию:
яйцевидное лицо, все изрытое оспой и постоянно склоненное набок, жиденькая,
беспорядочная, трясущаяся бороденка песочного цвета, длинный нос,
подслеповатые глаза и высокий конический лоб, по обе стороны которого
падали на плечи прямые редкие волосы. Он никогда не присаживался и
постоянно ходил по комнате из угла в угол, причем так широко и смешно
расставлял свои кривые ноги, как будто бы находился на палубе корабля во
время бури. Если же это бывало дома, то, сделав три-четыре конца от одного
угла до другого, он каждый раз подходил к небольшому шкафчику, отворял его,
доставал оттуда графинчик с настойкой и две рюмки (одну для себя, другую
для собеседника), пил со страшными гримасами на лице и, спрятав настойку
обратно в шкаф, продолжал ходить своей морской походкой по комнате.
Иван Лиодорович принял мой рассказ очень снисходительно и обещал
куда-нибудь пристроить, хотя наверно не ручался за успех. Но и этого
туманного обещания было для меня гораздо более чем достаточно.
Однако прошел месяц, и другой, и третий, рассказ давно уже находился в
редакции "Московского иллюстрированного листка", а между тем судьба его
была покрыта мраком неизвестности. Вероятно, за это время я порядком-таки
надоел бедному Ивану Лиодоровичу. Каждую среду и субботу - нас по этим дням
отпускали из училища домой - я неизменно являлся к нему. В моих глазах он
всегда читал один и тот же жадный вопрос и ничем не мог меня успокоить,
кроме неопределенных увещаний, что "надо подождать, потерпеть... нельзя же
сразу... Редакция прямо завалена рассказами". Ужасные слова: редакция
завалена рассказами! Но ведь то другие, посторонние, неинтересные рассказы,
а не мои "Ранние слезы"...
Счастье пришло, как и всегда оно приходит, в то время, когда я всего менее
ожидал. Однажды в воскресенье я был оставлен без отпуска за единицу,
полученную мною по предмету военной фортификации (наука, одно название
которой и теперь еще заставляет меня вздрагивать). В девять часов вечера
стали один за другим являться отпускные юнкера. Кто-то сказал мне - я в то
время был в курилке: "Калинин пришел из отпуска и ищет вас". Меня это
сообщение немного удивило: с Калининым, хлыщеватым и глупым малым, мы до
сих пор почти ни разу не разговаривали. Зачем я мог ему понадобиться?
Мы встретились на лестнице, ведущей из курилки в роту. В руках у Калинина
был длинный бумажный сверток.
- Пэслюшайте, - сказал Калинин, коверкая, по обыкновению, фатовским манером
свою речь, - кэкой-то "шпак" (на нашем языке это означало штатский) просил
меня передать вам вот эту штуку.
Он сунул мне в руки бумажный сверток.
- Какой шпак? - спросил я, сконфузившись за "шпака".
- Не знаю... Дэвольно гнусного вида... Остановил меня на улице и
спрашивает, не знаком ли я с вами. Я говорю - знэком. Так передайте,
говорит, п'жэлста.
Сверток издавал сильный запах типографской краски. Сердце замерло у меня в
груди от какого-то сладкого предчувствия. Я нетерпеливо развернул бумагу и
увидел два номера "Иллюстрированного листка".
Впоследствии нередко были в моей жизни моменты очень большого счастия. Но
еще ни разу до сих пор не испытывал я такого сильного наплыва восторга, как
в ту минуту, когда мои глаза увидели эти правильные строчки черных букв,
отчетливо напечатанных на белой глянцевито
напоминает ему плененную мысль, разбившую насильственные оковы.
Я и теперь совершенно точно припоминаю его характерную физиономию:
яйцевидное лицо, все изрытое оспой и постоянно склоненное набок, жиденькая,
беспорядочная, трясущаяся бороденка песочного цвета, длинный нос,
подслеповатые глаза и высокий конический лоб, по обе стороны которого
падали на плечи прямые редкие волосы. Он никогда не присаживался и
постоянно ходил по комнате из угла в угол, причем так широко и смешно
расставлял свои кривые ноги, как будто бы находился на палубе корабля во
время бури. Если же это бывало дома, то, сделав три-четыре конца от одного
угла до другого, он каждый раз подходил к небольшому шкафчику, отворял его,
доставал оттуда графинчик с настойкой и две рюмки (одну для себя, другую
для собеседника), пил со страшными гримасами на лице и, спрятав настойку
обратно в шкаф, продолжал ходить своей морской походкой по комнате.
Иван Лиодорович принял мой рассказ очень снисходительно и обещал
куда-нибудь пристроить, хотя наверно не ручался за успех. Но и этого
туманного обещания было для меня гораздо более чем достаточно.
Однако прошел месяц, и другой, и третий, рассказ давно уже находился в
редакции "Московского иллюстрированного листка", а между тем судьба его
была покрыта мраком неизвестности. Вероятно, за это время я порядком-таки
надоел бедному Ивану Лиодоровичу. Каждую среду и субботу - нас по этим дням
отпускали из училища домой - я неизменно являлся к нему. В моих глазах он
всегда читал один и тот же жадный вопрос и ничем не мог меня успокоить,
кроме неопределенных увещаний, что "надо подождать, потерпеть... нельзя же
сразу... Редакция прямо завалена рассказами". Ужасные слова: редакция
завалена рассказами! Но ведь то другие, посторонние, неинтересные рассказы,
а не мои "Ранние слезы"...
Счастье пришло, как и всегда оно приходит, в то время, когда я всего менее
ожидал. Однажды в воскресенье я был оставлен без отпуска за единицу,
полученную мною по предмету военной фортификации (наука, одно название
которой и теперь еще заставляет меня вздрагивать). В девять часов вечера
стали один за другим являться отпускные юнкера. Кто-то сказал мне - я в то
время был в курилке: "Калинин пришел из отпуска и ищет вас". Меня это
сообщение немного удивило: с Калининым, хлыщеватым и глупым малым, мы до
сих пор почти ни разу не разговаривали. Зачем я мог ему понадобиться?
Мы встретились на лестнице, ведущей из курилки в роту. В руках у Калинина
был длинный бумажный сверток.
- Пэслюшайте, - сказал Калинин, коверкая, по обыкновению, фатовским манером
свою речь, - кэкой-то "шпак" (на нашем языке это означало штатский) просил
меня передать вам вот эту штуку.
Он сунул мне в руки бумажный сверток.
- Какой шпак? - спросил я, сконфузившись за "шпака".
- Не знаю... Дэвольно гнусного вида... Остановил меня на улице и
спрашивает, не знаком ли я с вами. Я говорю - знэком. Так передайте,
говорит, п'жэлста.
Сверток издавал сильный запах типографской краски. Сердце замерло у меня в
груди от какого-то сладкого предчувствия. Я нетерпеливо развернул бумагу и
увидел два номера "Иллюстрированного листка".
Впоследствии нередко были в моей жизни моменты очень большого счастия. Но
еще ни разу до сих пор не испытывал я такого сильного наплыва восторга, как
в ту минуту, когда мои глаза увидели эти правильные строчки черных букв,
отчетливо напечатанных на белой глянцевито