хтерской среде он не пользовался, несмотря
на свои преклонные лета, ни уважением, ни влиянием. Ванька Грек, наоборот,
до известной степени руководил общественным мнением и сильными страстями
всей казармы, где самыми вескими аргументами служили занозистое слово и
крепкий кулак, в особенности если он был вооружен тяжелым и острым кайлом^2.
В этом мире бурных, пылких, отчаянных натур каждое взаимное столкновение
принимало преувеличенно-острый характер. Казарма напоминала собой огромную
клетку, битком набитую хищным зверьем, где растеряться, оказать минутную
нерешительность - равнялось погибели. Обыкновенный деловой разговор,
товарищеская шутка переходили в страшный взрыв ненависти. Только что мирно
беседовавшие люди бешено вскакивали с места, лица бледнели, руки судорожно
стискивали рукоятку ножа или молота, из дрожащих опененных губ вылетали
вместе с брызгами слюны ужасные ругательства... В первые дни своей
шахтерской жизни, присутствуя при таких сценах, Васька весь обомлевал от
испуга, чувствуя, как у него холодеет в груди и как его руки становятся
слабыми и влажными.
Если в такой зверской среде Ванька Грек пользовался некоторым,
сравнительным уважением, то это до известной степени говорит об его
нравственных качествах. Он был в состоянии работать по целым неделям, не
отрываясь от дела, с каким-то озлобленным упорством, для того чтобы
спустить в одну ночь все заработанные этим нечеловеческим трудом деньги.
Трезвый, он был несообщителен и молчалив, а будучи пьяным, нанимал
музыканта, вел его в трактир и заставлял играть, а сам сидел против него,
пил водку стаканами и плакал. Потом неожиданно вскакивал с перекосившимся
лицом и налитыми кровью глазами и начинал "разносить". Что или кого
разносить - ему было все равно; просила исхода порабощенная долгим трудом
натура... Начинались безобразные, кровавые драки во всех концах завода и
продолжались до тех пор, пока мертвый сон не валил с ног этого
необузданного человека.
Но - как это ни странно - Ванька Грек оказывал Кирпатому нечто похожее на
заботу или, вернее, внимание. Конечно, это внимание выражалось в суровой и
грубой форме и сопровождалось скверными словами, без которых не обходится
шахтер даже в самые лучшие свои минуты, однако, несомненно, это внимание
существовало. Так, например, Ванька Грек устроил мальчугана в самом лучшем
месте на нарах, ногами к печке, несмотря на протест дяди Хряща, которому
это место раньше принадлежало. В другой раз, когда загулявший шахтер хотел
силой отнять у Васьки полтинник, Грек отстоял Васькины интересы. "Оставь
мальчишку", - спокойно сказал он, слегка приподымаясь на нарах. И эти слова
были сопровождены таким красноречивым взглядом, что шахтер разразился
потоком отборной ругани, но тем не менее отошел в сторону.
На платформу вместе с Васькой взошло еще пять человек. Раздался сигнал, и в
тот же момент Васька почувствовал во всем теле необычайную легкость, точно
у него за спиною выросли крылья. Вздрагивая и гремя, полетела платформа
вниз, и мимо нее, сливаясь в одну сплошную серую полосу, понеслась вверх
кирпичная стена колодца. Потом сразу наступил глубокий мрак. Лампочки еле
мерцали в руках молчаливых бородатых шахтеров, вздрагивая при неровных
толчках падающей платформы. Затем Васька внезапно почувствовал себя летящим
не вниз, а вверх. Этот странный физический обман всегда испытывается
непривычными людьми в то время, когда платформа достигает середины ствола,
но Васька долго не мог отделать
на свои преклонные лета, ни уважением, ни влиянием. Ванька Грек, наоборот,
до известной степени руководил общественным мнением и сильными страстями
всей казармы, где самыми вескими аргументами служили занозистое слово и
крепкий кулак, в особенности если он был вооружен тяжелым и острым кайлом^2.
В этом мире бурных, пылких, отчаянных натур каждое взаимное столкновение
принимало преувеличенно-острый характер. Казарма напоминала собой огромную
клетку, битком набитую хищным зверьем, где растеряться, оказать минутную
нерешительность - равнялось погибели. Обыкновенный деловой разговор,
товарищеская шутка переходили в страшный взрыв ненависти. Только что мирно
беседовавшие люди бешено вскакивали с места, лица бледнели, руки судорожно
стискивали рукоятку ножа или молота, из дрожащих опененных губ вылетали
вместе с брызгами слюны ужасные ругательства... В первые дни своей
шахтерской жизни, присутствуя при таких сценах, Васька весь обомлевал от
испуга, чувствуя, как у него холодеет в груди и как его руки становятся
слабыми и влажными.
Если в такой зверской среде Ванька Грек пользовался некоторым,
сравнительным уважением, то это до известной степени говорит об его
нравственных качествах. Он был в состоянии работать по целым неделям, не
отрываясь от дела, с каким-то озлобленным упорством, для того чтобы
спустить в одну ночь все заработанные этим нечеловеческим трудом деньги.
Трезвый, он был несообщителен и молчалив, а будучи пьяным, нанимал
музыканта, вел его в трактир и заставлял играть, а сам сидел против него,
пил водку стаканами и плакал. Потом неожиданно вскакивал с перекосившимся
лицом и налитыми кровью глазами и начинал "разносить". Что или кого
разносить - ему было все равно; просила исхода порабощенная долгим трудом
натура... Начинались безобразные, кровавые драки во всех концах завода и
продолжались до тех пор, пока мертвый сон не валил с ног этого
необузданного человека.
Но - как это ни странно - Ванька Грек оказывал Кирпатому нечто похожее на
заботу или, вернее, внимание. Конечно, это внимание выражалось в суровой и
грубой форме и сопровождалось скверными словами, без которых не обходится
шахтер даже в самые лучшие свои минуты, однако, несомненно, это внимание
существовало. Так, например, Ванька Грек устроил мальчугана в самом лучшем
месте на нарах, ногами к печке, несмотря на протест дяди Хряща, которому
это место раньше принадлежало. В другой раз, когда загулявший шахтер хотел
силой отнять у Васьки полтинник, Грек отстоял Васькины интересы. "Оставь
мальчишку", - спокойно сказал он, слегка приподымаясь на нарах. И эти слова
были сопровождены таким красноречивым взглядом, что шахтер разразился
потоком отборной ругани, но тем не менее отошел в сторону.
На платформу вместе с Васькой взошло еще пять человек. Раздался сигнал, и в
тот же момент Васька почувствовал во всем теле необычайную легкость, точно
у него за спиною выросли крылья. Вздрагивая и гремя, полетела платформа
вниз, и мимо нее, сливаясь в одну сплошную серую полосу, понеслась вверх
кирпичная стена колодца. Потом сразу наступил глубокий мрак. Лампочки еле
мерцали в руках молчаливых бородатых шахтеров, вздрагивая при неровных
толчках падающей платформы. Затем Васька внезапно почувствовал себя летящим
не вниз, а вверх. Этот странный физический обман всегда испытывается
непривычными людьми в то время, когда платформа достигает середины ствола,
но Васька долго не мог отделать