ся от этого ложного ощущения, всегда
вызывавшего у него легкое головокружение.
Платформа быстро и мягко замедлила падение и стала на грунте. Сверху
водопадом падали вниз стекавшиеся к главному стволу подземные источники, и
шахтеры быстро сбегали с платформы, чтобы избегнуть этого проливного дождя.
Люди в клеенчатых плащах, с капюшонами на головах, вкатывали на платформу
полные вагонетки. Дядя Хрящ кинул кому-то из них: "Здорово, Тереха", - но
тот не удостоил его ответом, и партия разбрелась в разные стороны.
Каждый раз, очутившись под землей, Васька чувствовал, как им овладевает
какая-то молчаливая, гнетущая тоска. Эти длинные черные галереи казались
ему бесконечными. Изредка мелькал где-то далеко жалкой бледно-красной
точечкой огонек лампы и пропадал внезапно, и опять показывался. Шаги
звучали глухо и странно. Воздух был неприятно сыр, душен и холоден. Иногда
за боковыми стенами слышалось журчанье бегущей воды, и в этих слабых
звуках. Васька ловил какие-то зловещие, угрожающие ноты.
Васька шел следом за дядей Хрящом и Греком. Их лампочки, раскачиваемые
руками, бросали на скользкие, покрытые плесенью бревенчатые стены галереи
тусклые желтые пятна, в которых причудливо метались взад-вперед, то
пропадая, то вытягиваясь до потолка, три уродливые неясные тени. Невольно
все кровавые и таинственные предания шахты всплыли в памяти Васьки.
Вот здесь засыпало обвалом четырех человек. Трех из них нашли мертвыми, а
труп четвертого так и не отыскался; говорят, что его дух ходит иногда по
галерее ‘ 5-й и жалобно плачет... Там в третьем году один шахтер размозжил
кайлом голову своему товарищу, который отказал ему в глотке водки,
пронесенной под землю контрабандным путем. Рассказывали также об одном
старом рабочем, который много лет тому назад заблудился в галереях,
знакомых ему, как свои пять пальцев. Его нашли только через три дня,
обессилевшим от голода и сошедшим с ума. Говорили, что "кто-то" водил его
по шахте. Этот "кто-то", - страшный, безыменный и безличный, как и
породивший его подземный мрак, - несомненно существует в глубине шахт, но о
нем никогда не станет говорить ни один настоящий шахтер, - ни в трезвом ни
в пьяном виде. И каждый раз, когда Васька, идя следом за своей партией,
думает "о нем", он чувствует на своем теле чье-то тихое, холодное дыханье,
кидающее его в дрожь.
- Ну что, Ванька, хорошо погулял? - искательно спросил дядя Хрящ,
оборачиваясь на ходу в сторону Грека.
Грек не ответил и только презрительно сплюнул сквозь зубы. Накануне он
целых пять дней не приходил на работу, угарно и безобразно пропивая свое
двухмесячное жалованье. За все это время он почти совсем не спал, и теперь
его нервы были возбуждены до крайней степени.
- Н-да, братец мой, хорошо, нечего сказать, - не унимался дядя Хрящ. - Как
это ты десятника-то облаял? Очень прекрасно...
- Не зуди, - коротко отрезал Грек.
- Чего зудить, я не зужу, - отозвался дядя Хрящ, которому всего обиднее
было то обстоятельство, что ему не удалось принять участия во вчерашнем
разгуле. - А только, братец ты мой, тебе теперь конторы не миновать.
Позовут тебя, друга милого, к расчету. Уж это как пить дать...
- Отстань!
- Чего там отстань. Это, голубчик, не то что в трактире бильярды
выворачивать. Сергей Трифоныч так и сказал: пускай, говорит, он теперь у
меня хорошенько попросится. Пускай...
- Замолчи, собака! - вдруг резко обернулся к старику Грек, и его глаза
злобно сверкнули в темноте галереи.
- Мне что ж
вызывавшего у него легкое головокружение.
Платформа быстро и мягко замедлила падение и стала на грунте. Сверху
водопадом падали вниз стекавшиеся к главному стволу подземные источники, и
шахтеры быстро сбегали с платформы, чтобы избегнуть этого проливного дождя.
Люди в клеенчатых плащах, с капюшонами на головах, вкатывали на платформу
полные вагонетки. Дядя Хрящ кинул кому-то из них: "Здорово, Тереха", - но
тот не удостоил его ответом, и партия разбрелась в разные стороны.
Каждый раз, очутившись под землей, Васька чувствовал, как им овладевает
какая-то молчаливая, гнетущая тоска. Эти длинные черные галереи казались
ему бесконечными. Изредка мелькал где-то далеко жалкой бледно-красной
точечкой огонек лампы и пропадал внезапно, и опять показывался. Шаги
звучали глухо и странно. Воздух был неприятно сыр, душен и холоден. Иногда
за боковыми стенами слышалось журчанье бегущей воды, и в этих слабых
звуках. Васька ловил какие-то зловещие, угрожающие ноты.
Васька шел следом за дядей Хрящом и Греком. Их лампочки, раскачиваемые
руками, бросали на скользкие, покрытые плесенью бревенчатые стены галереи
тусклые желтые пятна, в которых причудливо метались взад-вперед, то
пропадая, то вытягиваясь до потолка, три уродливые неясные тени. Невольно
все кровавые и таинственные предания шахты всплыли в памяти Васьки.
Вот здесь засыпало обвалом четырех человек. Трех из них нашли мертвыми, а
труп четвертого так и не отыскался; говорят, что его дух ходит иногда по
галерее ‘ 5-й и жалобно плачет... Там в третьем году один шахтер размозжил
кайлом голову своему товарищу, который отказал ему в глотке водки,
пронесенной под землю контрабандным путем. Рассказывали также об одном
старом рабочем, который много лет тому назад заблудился в галереях,
знакомых ему, как свои пять пальцев. Его нашли только через три дня,
обессилевшим от голода и сошедшим с ума. Говорили, что "кто-то" водил его
по шахте. Этот "кто-то", - страшный, безыменный и безличный, как и
породивший его подземный мрак, - несомненно существует в глубине шахт, но о
нем никогда не станет говорить ни один настоящий шахтер, - ни в трезвом ни
в пьяном виде. И каждый раз, когда Васька, идя следом за своей партией,
думает "о нем", он чувствует на своем теле чье-то тихое, холодное дыханье,
кидающее его в дрожь.
- Ну что, Ванька, хорошо погулял? - искательно спросил дядя Хрящ,
оборачиваясь на ходу в сторону Грека.
Грек не ответил и только презрительно сплюнул сквозь зубы. Накануне он
целых пять дней не приходил на работу, угарно и безобразно пропивая свое
двухмесячное жалованье. За все это время он почти совсем не спал, и теперь
его нервы были возбуждены до крайней степени.
- Н-да, братец мой, хорошо, нечего сказать, - не унимался дядя Хрящ. - Как
это ты десятника-то облаял? Очень прекрасно...
- Не зуди, - коротко отрезал Грек.
- Чего зудить, я не зужу, - отозвался дядя Хрящ, которому всего обиднее
было то обстоятельство, что ему не удалось принять участия во вчерашнем
разгуле. - А только, братец ты мой, тебе теперь конторы не миновать.
Позовут тебя, друга милого, к расчету. Уж это как пить дать...
- Отстань!
- Чего там отстань. Это, голубчик, не то что в трактире бильярды
выворачивать. Сергей Трифоныч так и сказал: пускай, говорит, он теперь у
меня хорошенько попросится. Пускай...
- Замолчи, собака! - вдруг резко обернулся к старику Грек, и его глаза
злобно сверкнули в темноте галереи.
- Мне что ж