может открыть лампочки, а если
даже случайно и разобьется стекло, то проволочная сетка делает огонь
совершенно безопасным. Эти предосторожности необходимы, потому что в
глубине каменноугольных шахт скопляется особый горючий газ, который от огня
мгновенно взрывается, бывали случаи, что от неосторожного обращения с огнем
на шахтах погибали сотни человек.
Получив лампочку, шахтер проходит в другую комнату, где старший табельщик
отмечает его фамилию в дневной ведомости, а двое подручных тщательно
осматривают его карманы, одежду и обувь, чтобы узнать, не несет ли он с
собою папирос, спичек или огнива.
Убедившись, что запрещенных вещей нет, или просто не найдя их, табельщик
коротко кивает головой и бросает отрывисто: "Проходи".
Тогда через следующую дверь шахтер выходит на широкую, длинную крытую
галерею, расположенную над "главным стволом".
В галерее идет кипучая суета смены. В квадратном отверстии, ведущем в глубь
шахты, ходят на цепи, перекинутой высоко над крышей через блок, две
железных платформы. В то время когда одна из них подымается, - другая
опускается на сотню сажен. Платформа точно чудом выскакивает из-под земли,
нагруженная вагонетками с влажным, только что вырванным из недр земли
углем. В один миг рабочие стаскивают вагонетки с платформы, ставят их на
рельсы и бегом влекут их на шахтенный двор. Пустая платформа тотчас же
наполняется людьми. В машинное отделение дается условный знак электрическим
звонком, платформа содрогается и внезапно с страшным грохотом исчезает из
глаз, проваливается под землю. Проходит минута, другая, в продолжение
которых ничего не слышно, кроме пыхтенья машины и лязганья бегущей цепи, и
другая платформа, - но уже не с углем, а битком набитая мокрыми, черными и
дрожащими от холода людьми, вылетает из-под земли, точно выброшенная наверх
какой-то таинственной, невидимой и страшной силой. И эта смена людей и угля
продолжается быстро, точно, однообразно, как ход огромной машины.
Васька Ломакин, или, как его прозвали шахтеры, вообще любящие хлесткие
прозвища, Васька Кирпатый^1, стоит над отверстием главного ствола,
поминутно извергающего из своих недр людей и уголь, и, слегка полуоткрыв
рот, пристально смотрит вниз. Васька - двенадцатилетний мальчик с
совершенно черным от угольной пыли лицом, на котором наивно и доверчиво
смотрят голубые глаза, и со смешно вздернутым носом. Он тоже должен сейчас
спуститься в шахту, но люди его партии еще не собрались, и он дожидается их.
Васька всего полгода как пришел из далекой деревни. Безобразный разгул и
разнузданность шахтерской жизни еще не коснулись его чистой души. Он не
курит, не пьет и не сквернословит, как его однолетки-рабочие, которые все
поголовно напиваются по воскресеньям до бесчувствия, играют на деньги в
карты и не выпускают папиросы изо рта. Кроме "Кирпатого", у него есть еще
кличка "Мамкин", данная ему за то, что, поступая на службу, на вопрос
штейгера: "Ты, поросенок, чей будешь?", он наивно ответил: "А мамкин!", что
вызвало взрыв громового хохота и бешеный поток восхищенной ругани всей
смены.
Васька до сих пор не может привыкнуть к угольной работе и к шахтерским
нравам и обычаям. Величина и сложность шахтенного дела подавляет его бедный
впечатлениями ум, и, хотя он в этом не дает себе отчета, шахта
представляется ему каким-то сверхъестественным миром, обиталищем мрачных,
чудовищных сил. Самое таинственное существо в этом мире - бесспорно
машинист.
Вот он сидит в своей кожаной засаленной к
даже случайно и разобьется стекло, то проволочная сетка делает огонь
совершенно безопасным. Эти предосторожности необходимы, потому что в
глубине каменноугольных шахт скопляется особый горючий газ, который от огня
мгновенно взрывается, бывали случаи, что от неосторожного обращения с огнем
на шахтах погибали сотни человек.
Получив лампочку, шахтер проходит в другую комнату, где старший табельщик
отмечает его фамилию в дневной ведомости, а двое подручных тщательно
осматривают его карманы, одежду и обувь, чтобы узнать, не несет ли он с
собою папирос, спичек или огнива.
Убедившись, что запрещенных вещей нет, или просто не найдя их, табельщик
коротко кивает головой и бросает отрывисто: "Проходи".
Тогда через следующую дверь шахтер выходит на широкую, длинную крытую
галерею, расположенную над "главным стволом".
В галерее идет кипучая суета смены. В квадратном отверстии, ведущем в глубь
шахты, ходят на цепи, перекинутой высоко над крышей через блок, две
железных платформы. В то время когда одна из них подымается, - другая
опускается на сотню сажен. Платформа точно чудом выскакивает из-под земли,
нагруженная вагонетками с влажным, только что вырванным из недр земли
углем. В один миг рабочие стаскивают вагонетки с платформы, ставят их на
рельсы и бегом влекут их на шахтенный двор. Пустая платформа тотчас же
наполняется людьми. В машинное отделение дается условный знак электрическим
звонком, платформа содрогается и внезапно с страшным грохотом исчезает из
глаз, проваливается под землю. Проходит минута, другая, в продолжение
которых ничего не слышно, кроме пыхтенья машины и лязганья бегущей цепи, и
другая платформа, - но уже не с углем, а битком набитая мокрыми, черными и
дрожащими от холода людьми, вылетает из-под земли, точно выброшенная наверх
какой-то таинственной, невидимой и страшной силой. И эта смена людей и угля
продолжается быстро, точно, однообразно, как ход огромной машины.
Васька Ломакин, или, как его прозвали шахтеры, вообще любящие хлесткие
прозвища, Васька Кирпатый^1, стоит над отверстием главного ствола,
поминутно извергающего из своих недр людей и уголь, и, слегка полуоткрыв
рот, пристально смотрит вниз. Васька - двенадцатилетний мальчик с
совершенно черным от угольной пыли лицом, на котором наивно и доверчиво
смотрят голубые глаза, и со смешно вздернутым носом. Он тоже должен сейчас
спуститься в шахту, но люди его партии еще не собрались, и он дожидается их.
Васька всего полгода как пришел из далекой деревни. Безобразный разгул и
разнузданность шахтерской жизни еще не коснулись его чистой души. Он не
курит, не пьет и не сквернословит, как его однолетки-рабочие, которые все
поголовно напиваются по воскресеньям до бесчувствия, играют на деньги в
карты и не выпускают папиросы изо рта. Кроме "Кирпатого", у него есть еще
кличка "Мамкин", данная ему за то, что, поступая на службу, на вопрос
штейгера: "Ты, поросенок, чей будешь?", он наивно ответил: "А мамкин!", что
вызвало взрыв громового хохота и бешеный поток восхищенной ругани всей
смены.
Васька до сих пор не может привыкнуть к угольной работе и к шахтерским
нравам и обычаям. Величина и сложность шахтенного дела подавляет его бедный
впечатлениями ум, и, хотя он в этом не дает себе отчета, шахта
представляется ему каким-то сверхъестественным миром, обиталищем мрачных,
чудовищных сил. Самое таинственное существо в этом мире - бесспорно
машинист.
Вот он сидит в своей кожаной засаленной к