ие из унылого, гнусавого однообразного воя на
двух-трех нотах, и с мрачными лицами, с горящими глазами готовы были петь их
по целым часам. Играл Сашка и итальянские народные куплеты, и хохлацкие
думки, и еврейские свадебные танцы, и много другого. Однажды зашла в
Гамбринус кучка матросов-негров, которым, глядя на других, тоже очень
захотелось попеть. Сашка быстро уловил по слуху скачащуюнегритянскую
мелодию, тут же подобрал к ней аккомпанимент на пианино, и вот, к большому
восторгу и потехе завсегдатаев Гамбринуса, пивная огласилась странными,
капризными, гортанными звуками африканской песни.
Один репортер местной газеты, Сашкин знакомый, уговорил как-то
профессора музыкального училища пойти в Гамбринус послушать тамошнего
знаменитого скрипача. Но Сашка догадался об этом и нарочно заставил скрипку
более обыкновенного мяукать, блеять и реветь. Гости Гамбринуса так и
разрывались от смеха, а профессор сказал презрительно:
-Клоунство.
И ушел, не допив своей кружки.
IV
Нередко деликатные маркизы и пирующие немецкие охотники, жирные амуры и
лягушки бывали со своих стен свидетелями такогоширокого разгула, какой редко
где можно было увидеть, кроме Гамбринуса.
Являлась, например, закутившая компания воров после хорошего дела,
каждый со своей возлюбленной, каждый в фуражке, лихо заломленной набок, в
лакированных сапогах, с изысканными трактирными манерами, с
пренебрежительным видом. Сашка играл для них особые, воровские песни: "Погиб
я, мальчишечка", "Не плачь ты, Маруся", "Прошла весна" и другие. Плясать они
считали ниже своего достоинства, но их подруги, все недурные собой,
молоденькие, иные почти девочки, танцевали "Чабана" с визгом и щелканьем
каблуков. И женщины и мужчины пили очень много, - было дурно только то, что
воры всегда заканчивали свой кутеж старыми денежными недоразумениями и
любили исчезнуть не платя.
Приходили большими артелями, человек по тридцати рыбаки после
счастливого улова. Поздней осенью выдавались такие счастливые недели, когда
в каждый завод попадалось ежедневно тысяч по сорока скумбрии или кефали. За
это время самый мелкий пайщик зарабатывал более двухсот рублей. Но еще более
обогащалрыбаков удачный улов белуги зимой, зато он и отличался большими
трудностями. Приходилось тяжело работать, за тридцать-сорок верст от берега,
среди ночи, иногда в ненастную погоду, когда вода заливала баркас и тотчас
же обледеневала на одежде, на веслах, а погода держала по двое, по трое
суток в море, пока не выбрасывала куда-нибудь верст за двести, в Анапу или в
Трапезонд. Каждую зиму пропадало без вести до десятка яликов, и только
весною волны прибивали то тут, то там к чужому берегу трупы отважных
рыбаков.
Зато когда они возвращались с моря благополучно и удачливо, то на суше
ими овладевала бешеная жажда жизни. Несколко тысяч рублей спускалась в
два-три дня в самом грубом, оглушителбном, пьяном кутеже. Рыбаки забирались
в трактир или еще в какое-нибудь веселое место, вышвыривали всех посторонних
гостей, запирали наглухо двери и ставни и целые сутки напролет пили,
предавались любви, орали песни, били зеркала, посуду, женщин и нередко друг
друга, пока сон не одолевал их где попало - на столах, на полу, поперек
кроватей, среди плевков, окурков, битого стекла, разлитого вира р кровавых
пят
двух-трех нотах, и с мрачными лицами, с горящими глазами готовы были петь их
по целым часам. Играл Сашка и итальянские народные куплеты, и хохлацкие
думки, и еврейские свадебные танцы, и много другого. Однажды зашла в
Гамбринус кучка матросов-негров, которым, глядя на других, тоже очень
захотелось попеть. Сашка быстро уловил по слуху скачащуюнегритянскую
мелодию, тут же подобрал к ней аккомпанимент на пианино, и вот, к большому
восторгу и потехе завсегдатаев Гамбринуса, пивная огласилась странными,
капризными, гортанными звуками африканской песни.
Один репортер местной газеты, Сашкин знакомый, уговорил как-то
профессора музыкального училища пойти в Гамбринус послушать тамошнего
знаменитого скрипача. Но Сашка догадался об этом и нарочно заставил скрипку
более обыкновенного мяукать, блеять и реветь. Гости Гамбринуса так и
разрывались от смеха, а профессор сказал презрительно:
-Клоунство.
И ушел, не допив своей кружки.
IV
Нередко деликатные маркизы и пирующие немецкие охотники, жирные амуры и
лягушки бывали со своих стен свидетелями такогоширокого разгула, какой редко
где можно было увидеть, кроме Гамбринуса.
Являлась, например, закутившая компания воров после хорошего дела,
каждый со своей возлюбленной, каждый в фуражке, лихо заломленной набок, в
лакированных сапогах, с изысканными трактирными манерами, с
пренебрежительным видом. Сашка играл для них особые, воровские песни: "Погиб
я, мальчишечка", "Не плачь ты, Маруся", "Прошла весна" и другие. Плясать они
считали ниже своего достоинства, но их подруги, все недурные собой,
молоденькие, иные почти девочки, танцевали "Чабана" с визгом и щелканьем
каблуков. И женщины и мужчины пили очень много, - было дурно только то, что
воры всегда заканчивали свой кутеж старыми денежными недоразумениями и
любили исчезнуть не платя.
Приходили большими артелями, человек по тридцати рыбаки после
счастливого улова. Поздней осенью выдавались такие счастливые недели, когда
в каждый завод попадалось ежедневно тысяч по сорока скумбрии или кефали. За
это время самый мелкий пайщик зарабатывал более двухсот рублей. Но еще более
обогащалрыбаков удачный улов белуги зимой, зато он и отличался большими
трудностями. Приходилось тяжело работать, за тридцать-сорок верст от берега,
среди ночи, иногда в ненастную погоду, когда вода заливала баркас и тотчас
же обледеневала на одежде, на веслах, а погода держала по двое, по трое
суток в море, пока не выбрасывала куда-нибудь верст за двести, в Анапу или в
Трапезонд. Каждую зиму пропадало без вести до десятка яликов, и только
весною волны прибивали то тут, то там к чужому берегу трупы отважных
рыбаков.
Зато когда они возвращались с моря благополучно и удачливо, то на суше
ими овладевала бешеная жажда жизни. Несколко тысяч рублей спускалась в
два-три дня в самом грубом, оглушителбном, пьяном кутеже. Рыбаки забирались
в трактир или еще в какое-нибудь веселое место, вышвыривали всех посторонних
гостей, запирали наглухо двери и ставни и целые сутки напролет пили,
предавались любви, орали песни, били зеркала, посуду, женщин и нередко друг
друга, пока сон не одолевал их где попало - на столах, на полу, поперек
кроватей, среди плевков, окурков, битого стекла, разлитого вира р кровавых
пят