овалась тишина и прохлада.
Сашка подходил к прилавку, здоровался с мадам Ивановой и выпивал свою
первую кружку пива. Иногда буфетчица просила:
- Саша, сыграйте что-нибудь!
- Что прикажете вам сыграть, мадам Иванова? - любезно осведомлялся
Сашка, который всегда был с ней изысканно любезен.
- Что-нибудь свое...
Он садился на обычное место налево от пианино и играл какие-то
странные, длительные, тоскливые пьесы. Становилось как-то сонно и тихо в
подземелье, только с улицы доносилось глухое рокотание города, да изредка
лакеи осторожно побрякивали посудой за стеной на кухне. Со струн Сашкиной
скрипки плакала древняя, как земля, еврейская скорбь, вся затканная и
обвитая печальными цветами национальных мелодий. Лицо Сашки с напруженным
подбородком и низко опущенным лбом, с глазами, сурово глядевшими вверх
из-под отяжелевших бровей, совсем не бывало похоже в этот сумеречный час на
знакомое всем гостям Гамбринуса оскаленное, подмигивающее лицо Сашки.
Собачка Белочка сидела у него на коленях. Она уже давно привыкла не
подвывать музыке, но страстно -тоскливые, рыдающие и проклинающие звуки
невольно раздражали ее: она в судорожных зевках широко раскрывала рот,
завивая назад тонкий розовый язычок, и, при этом на минуточку дрожала всем
тельцем и нежной черноглазой мордочкой.
Но вот мало-помалу набиралась публика, приходил аккомпаниатор,
покончивший какое-нибудь сторонее дневное занятие у портного или часовщика,
на буфете выставлялись сосиски в горячей воде и бутерброды с сыром, и,
наконец, зажигались все остальные газовые рожки. Сашка выпивал свою вторую
кружку, командовал товарищу: " Майский парад, ейн, цвей, дрей!" - и начинал
бурный марш. С этой минуты он едва успевал раскланиваться со вновь
приходящими, из которых каждый считал себя особенным, интимным знакомым
Сашки и оглядывал гордо прочих гостей после его поклона. В то же время Сашка
прищуривал то один, то другой глаз, собирал кверху длинные морщины на своем
лысом, покатом назад черепом, двигал комически губами и улыбался на все
стороны.
К десяти-одинадцати часам Гамбринус, вмещавший в свои залы до двухсот и
более человек, оказывался битком набитым. Многие, почти половина, приходили
с женщинами в платочках, никто не обижался на тесноту, на отдавленную ногу,
на смятую шапку, на чужое пиво, окатившее штаны; если обижались, то только
по пьяному делу "для задера". Подвальная сырость, тускло блестя, еще
обильнее струилась со стен, покрытых маслянной краской, а испарения толпы
падали вниз с потолка, как редкий, тяжелый, теплый дождь. Пили в Гамбринусе
серьезно. В нравах этого заведения почиталось особенным шиком, сидя
вдвоем-втроем, так уставлять стол пустыми бутылками, чтобы за нимине видеть
собеседника, как в стеклянном зеленом лесу.
В разгаре вечера гости краснели, хрипли и становились мокрыми. Табачный
дым резал глаза. Надо было кричать и нагибаться через стол, чтобы расслышать
друг друга в общем гаме. И только неутомимая скрипка Сашки, сидевшего на
своем возвышении, торжествовала над духотой, над жарой, над запахом табака,
газа, пива и над оранием бесцеремонной публики.
Но посетители быстро пьянели от пива, от близости женщин, от жаркого
воздуха. Каждому хотелось своих любимых, знакомых песен. Около
Сашкипостоянно торчали, дергая его за рукав
Сашка подходил к прилавку, здоровался с мадам Ивановой и выпивал свою
первую кружку пива. Иногда буфетчица просила:
- Саша, сыграйте что-нибудь!
- Что прикажете вам сыграть, мадам Иванова? - любезно осведомлялся
Сашка, который всегда был с ней изысканно любезен.
- Что-нибудь свое...
Он садился на обычное место налево от пианино и играл какие-то
странные, длительные, тоскливые пьесы. Становилось как-то сонно и тихо в
подземелье, только с улицы доносилось глухое рокотание города, да изредка
лакеи осторожно побрякивали посудой за стеной на кухне. Со струн Сашкиной
скрипки плакала древняя, как земля, еврейская скорбь, вся затканная и
обвитая печальными цветами национальных мелодий. Лицо Сашки с напруженным
подбородком и низко опущенным лбом, с глазами, сурово глядевшими вверх
из-под отяжелевших бровей, совсем не бывало похоже в этот сумеречный час на
знакомое всем гостям Гамбринуса оскаленное, подмигивающее лицо Сашки.
Собачка Белочка сидела у него на коленях. Она уже давно привыкла не
подвывать музыке, но страстно -тоскливые, рыдающие и проклинающие звуки
невольно раздражали ее: она в судорожных зевках широко раскрывала рот,
завивая назад тонкий розовый язычок, и, при этом на минуточку дрожала всем
тельцем и нежной черноглазой мордочкой.
Но вот мало-помалу набиралась публика, приходил аккомпаниатор,
покончивший какое-нибудь сторонее дневное занятие у портного или часовщика,
на буфете выставлялись сосиски в горячей воде и бутерброды с сыром, и,
наконец, зажигались все остальные газовые рожки. Сашка выпивал свою вторую
кружку, командовал товарищу: " Майский парад, ейн, цвей, дрей!" - и начинал
бурный марш. С этой минуты он едва успевал раскланиваться со вновь
приходящими, из которых каждый считал себя особенным, интимным знакомым
Сашки и оглядывал гордо прочих гостей после его поклона. В то же время Сашка
прищуривал то один, то другой глаз, собирал кверху длинные морщины на своем
лысом, покатом назад черепом, двигал комически губами и улыбался на все
стороны.
К десяти-одинадцати часам Гамбринус, вмещавший в свои залы до двухсот и
более человек, оказывался битком набитым. Многие, почти половина, приходили
с женщинами в платочках, никто не обижался на тесноту, на отдавленную ногу,
на смятую шапку, на чужое пиво, окатившее штаны; если обижались, то только
по пьяному делу "для задера". Подвальная сырость, тускло блестя, еще
обильнее струилась со стен, покрытых маслянной краской, а испарения толпы
падали вниз с потолка, как редкий, тяжелый, теплый дождь. Пили в Гамбринусе
серьезно. В нравах этого заведения почиталось особенным шиком, сидя
вдвоем-втроем, так уставлять стол пустыми бутылками, чтобы за нимине видеть
собеседника, как в стеклянном зеленом лесу.
В разгаре вечера гости краснели, хрипли и становились мокрыми. Табачный
дым резал глаза. Надо было кричать и нагибаться через стол, чтобы расслышать
друг друга в общем гаме. И только неутомимая скрипка Сашки, сидевшего на
своем возвышении, торжествовала над духотой, над жарой, над запахом табака,
газа, пива и над оранием бесцеремонной публики.
Но посетители быстро пьянели от пива, от близости женщин, от жаркого
воздуха. Каждому хотелось своих любимых, знакомых песен. Около
Сашкипостоянно торчали, дергая его за рукав