пытанное,
и всегда обманывая.
Город соединялся с портом узкими, крутыми, коленчатыми улицами, по
которым порядочные люди избегали ходить ночью. На каждом шагу здесь
попадались ночлежные дома с грязнымии, забранными решеткой окнами, с мрачным
светом одинокой лампы внутри. Еще чаще встречались лавки, в которых можно
было продать ссебя всю одежду вплоть до купальной матросской сетки и вновь
одеться в любой морской костюм. Здесь также было много пивных, таверн,
кухмистерских и трактиров с выразительными вывесками на всех языках и немало
явных и тайных публичных домов, с порогов которых по ночам грубо
размалеванные женщины зазывали сиплыми голосами матросов. Были греческие
кофейни, где играли в домино и в шестьдесят шесть, и турецкие кофейни, с
приборами для курения наргиле и с ночлегом за пятачок; были восточные
кабачки в которых продавали улиток, петалиди, креветок, миди, больших
бородавчатых чернильных каракатиц и другую морскую гадость. Где-то на
чердаках и в подвалах, за глухими ставнями, ютились игорные притоны, в
которых штосс и баккара часто кончались распоротым животом или проломленным
черепом, и тут же рядом за углом, иногда в соседней каморке, можно было
спустить любую краденую вещь, от бриллиантового браслета до серебряного
креста и от тюка с лионским бархатом до казенной матросской шинели.
Эти крутые узкие улицы, черные от угольной пыли, к ночи всегда
становились липкими и зловонными, точно они потели в кошмарном сне. И они
походили на сточные канавы или на грязные кишки, по которым большой
международный город извргал в море все свои отбросы, всю свою гниль,
мерзость и порок, заражая им крепкие мускулистые тела и простые души.
Здешние буйные обитатели редко подымались наверх в нарядный, всегда
праздничный город с его зеркальными стеклами, гордыми памятниками, сиянием
электричества, асфальтовыми тротуарами, аллеями белой акации, велчественными
полицейскими, со всей показной чистотой и благоустройством. Но каждый из
них, прежде чем расшвырять по ветру свои трудовые, засаленные рваные,
разбухшие рублевки, непременно посещал Гамбринус. Это было освященно древним
обычаем, хотя для этого и приходилось под прикрытием вечернего мрака
пробираться в самый центр города.
Многие, правда, совсем не знали мудреного имени славного пивного
короля. Просто кто-нибудь предлагал:
- Идем к Сашке?
А другие отвечали:
- Есть! Так держать.
И все вместе уже говорили:
- Вира!
Нет ничего удивительного, что среди портовых и морских людей Сашка
пользовался большим почетом и известностью, чем, например, местный архиерей
или губернатор. И, без сомнения, если не его имя, то его живое обезьянье
лицо и его скрипка вспоминались изредка в Сиднее и в Плимуте, так же как в
Нью-Йорке, во Владивостоке, в Константинополе и на Цейлоне, не считая уже
всех заливов и бухт Черного моря, где водилось множество почитателей его
таланта из числа отважных рыбаков.
III
Обыкновенно Сашка приходил в Гамбринус в те часы, когда там еще никого
не было, кроме одного-двух случайных посетителей. В залахв это время стоял
густой и кислый запах вчерашнего пива и было темновато, потому что днем
берегли газ. В жаркие июльские дни, когда каменный город изнывалот солнца и
глох от уличной трескотни, здесь приятно чувств
и всегда обманывая.
Город соединялся с портом узкими, крутыми, коленчатыми улицами, по
которым порядочные люди избегали ходить ночью. На каждом шагу здесь
попадались ночлежные дома с грязнымии, забранными решеткой окнами, с мрачным
светом одинокой лампы внутри. Еще чаще встречались лавки, в которых можно
было продать ссебя всю одежду вплоть до купальной матросской сетки и вновь
одеться в любой морской костюм. Здесь также было много пивных, таверн,
кухмистерских и трактиров с выразительными вывесками на всех языках и немало
явных и тайных публичных домов, с порогов которых по ночам грубо
размалеванные женщины зазывали сиплыми голосами матросов. Были греческие
кофейни, где играли в домино и в шестьдесят шесть, и турецкие кофейни, с
приборами для курения наргиле и с ночлегом за пятачок; были восточные
кабачки в которых продавали улиток, петалиди, креветок, миди, больших
бородавчатых чернильных каракатиц и другую морскую гадость. Где-то на
чердаках и в подвалах, за глухими ставнями, ютились игорные притоны, в
которых штосс и баккара часто кончались распоротым животом или проломленным
черепом, и тут же рядом за углом, иногда в соседней каморке, можно было
спустить любую краденую вещь, от бриллиантового браслета до серебряного
креста и от тюка с лионским бархатом до казенной матросской шинели.
Эти крутые узкие улицы, черные от угольной пыли, к ночи всегда
становились липкими и зловонными, точно они потели в кошмарном сне. И они
походили на сточные канавы или на грязные кишки, по которым большой
международный город извргал в море все свои отбросы, всю свою гниль,
мерзость и порок, заражая им крепкие мускулистые тела и простые души.
Здешние буйные обитатели редко подымались наверх в нарядный, всегда
праздничный город с его зеркальными стеклами, гордыми памятниками, сиянием
электричества, асфальтовыми тротуарами, аллеями белой акации, велчественными
полицейскими, со всей показной чистотой и благоустройством. Но каждый из
них, прежде чем расшвырять по ветру свои трудовые, засаленные рваные,
разбухшие рублевки, непременно посещал Гамбринус. Это было освященно древним
обычаем, хотя для этого и приходилось под прикрытием вечернего мрака
пробираться в самый центр города.
Многие, правда, совсем не знали мудреного имени славного пивного
короля. Просто кто-нибудь предлагал:
- Идем к Сашке?
А другие отвечали:
- Есть! Так держать.
И все вместе уже говорили:
- Вира!
Нет ничего удивительного, что среди портовых и морских людей Сашка
пользовался большим почетом и известностью, чем, например, местный архиерей
или губернатор. И, без сомнения, если не его имя, то его живое обезьянье
лицо и его скрипка вспоминались изредка в Сиднее и в Плимуте, так же как в
Нью-Йорке, во Владивостоке, в Константинополе и на Цейлоне, не считая уже
всех заливов и бухт Черного моря, где водилось множество почитателей его
таланта из числа отважных рыбаков.
III
Обыкновенно Сашка приходил в Гамбринус в те часы, когда там еще никого
не было, кроме одного-двух случайных посетителей. В залахв это время стоял
густой и кислый запах вчерашнего пива и было темновато, потому что днем
берегли газ. В жаркие июльские дни, когда каменный город изнывалот солнца и
глох от уличной трескотни, здесь приятно чувств