ов. Как капитан корабля из рубки, она с высоты своей буфетной
стойки безмолвно распоряжалась прислугой и все время курила, держа папиросу
в правом углу рта и щуря от дыма правый глаз. Голос ее редко удавалось
слышать, а на поклоны она отвечала всегда одинаковой бесцветной улыбкой.
II
Громадный порт, один из самых больших торговых портов мира, всегда
бывал переполнен судами. В него заходили темно-ржавые гигантские броненосцы.
В нем грузились идя на Дальний Восток, желтые толстотрубые пароходы
Добровольного флота поголощавшие ежедневно длинные поезда с товарами или
тысячи арестантов. Весной и осенью здесь развевались сотни флагов со всех
концов земного шара, и с утра до вечера раздавалась команда и ругань на
всевозможных языках. От судов к бесчисленным пакгаузам и обратно по
колеблющимся сходням сновали грузчики: русские босяки, оборванные, почти
оголенные, с пьяными, раздутыми лицами, смуглые турки в грязных чалмах и в
широких до колен, но обтянутых вокруг голени шароварах,
коренастыемускулистые персы, с волосами и ногтями, окрашенными хной в
огненно-морковный цвет.Часто в порт заходили прелестные издали двух- и трех
мачтовые итальянские шхуны со своими правильными этажами парусов - чистых,
белых и упругих, как груди молодых женщин; показываясь из-за маяка, эти
стройные корабли представлялись - особенно в ясные весенние утра - чудесными
белыми видениями, плывущими не по воде, а по воздуху, выше горизонта. Здесь
месяцами раскачивались в грязно-зеленой портовой воде, среди мусора, яичной
скорлупы, арбузных корок и стад белых морских чаек, высоковерхие
анатолийские кочермы и трапезондские фелюги, с их странной раскраской,
резьбой и причудливыми орнаментами. Сюда изредка заплывали и
какие-тодиковенные узкие суда, под черными просмоленными парусами, с грязной
тряпкой вместо флага; обогнув мол и чуть-чуть не черкнув об него бортом,
такое судно , все накренившись набок ине умеряя хода, влетало в любую
гавань, приставало среди разноязычной руготни, проклятий и угроз к первому
попавшемуся молу, где матросы его, - совершенно голые, бронзовые маленькие
люди, - издавая гортанный клекот, с непостижимой быстротой убирали рваные
паруса, и мгновенно грязное, таинственное судно делалось как мертвое. И так
же загадочно, темной ночью, не зажигая огней, оно беззвучно исчезало из
порта. Весь залив по ночам кишел легкими лодочками контрабандистов.
Окрестные и дальние рыбаки свозили в город рыбу: весною - мелкую камсу,
миллионами наполнявшую доверхуих баркасы, летом - уродливую камбалу, осенью
- макрель, жирную кефаль и устрицы, а зимой - десяти- и двадцатипудовую
белугу, выловленную часто с большой опасностью для жизни за много верст от
берега.
Все эти люди - матросы разных наций, рыбаки, кочегары, веселые юнги,
портовые воры, машинисты, рабочие, лодочники, грузчики, водолазы,
контрабандисты, - все они были молоды, здоровы и пропитаны крепким запахом
моря и рыбы, знали тяжесть труда, любили ужас и прелесть ежедневного риска,
ценили выше всего силу, молодчество, задор и хлесткость крепкого слова, а на
суше предавались с диким наслаждением разгулу, пьянству и дракам. По вечерам
огни большого города, взбегавшие высоко наверх, манили их, как волшебные
светящиеся глаза, всегда обещая что-то новое, радостное, еще не ис
стойки безмолвно распоряжалась прислугой и все время курила, держа папиросу
в правом углу рта и щуря от дыма правый глаз. Голос ее редко удавалось
слышать, а на поклоны она отвечала всегда одинаковой бесцветной улыбкой.
II
Громадный порт, один из самых больших торговых портов мира, всегда
бывал переполнен судами. В него заходили темно-ржавые гигантские броненосцы.
В нем грузились идя на Дальний Восток, желтые толстотрубые пароходы
Добровольного флота поголощавшие ежедневно длинные поезда с товарами или
тысячи арестантов. Весной и осенью здесь развевались сотни флагов со всех
концов земного шара, и с утра до вечера раздавалась команда и ругань на
всевозможных языках. От судов к бесчисленным пакгаузам и обратно по
колеблющимся сходням сновали грузчики: русские босяки, оборванные, почти
оголенные, с пьяными, раздутыми лицами, смуглые турки в грязных чалмах и в
широких до колен, но обтянутых вокруг голени шароварах,
коренастыемускулистые персы, с волосами и ногтями, окрашенными хной в
огненно-морковный цвет.Часто в порт заходили прелестные издали двух- и трех
мачтовые итальянские шхуны со своими правильными этажами парусов - чистых,
белых и упругих, как груди молодых женщин; показываясь из-за маяка, эти
стройные корабли представлялись - особенно в ясные весенние утра - чудесными
белыми видениями, плывущими не по воде, а по воздуху, выше горизонта. Здесь
месяцами раскачивались в грязно-зеленой портовой воде, среди мусора, яичной
скорлупы, арбузных корок и стад белых морских чаек, высоковерхие
анатолийские кочермы и трапезондские фелюги, с их странной раскраской,
резьбой и причудливыми орнаментами. Сюда изредка заплывали и
какие-тодиковенные узкие суда, под черными просмоленными парусами, с грязной
тряпкой вместо флага; обогнув мол и чуть-чуть не черкнув об него бортом,
такое судно , все накренившись набок ине умеряя хода, влетало в любую
гавань, приставало среди разноязычной руготни, проклятий и угроз к первому
попавшемуся молу, где матросы его, - совершенно голые, бронзовые маленькие
люди, - издавая гортанный клекот, с непостижимой быстротой убирали рваные
паруса, и мгновенно грязное, таинственное судно делалось как мертвое. И так
же загадочно, темной ночью, не зажигая огней, оно беззвучно исчезало из
порта. Весь залив по ночам кишел легкими лодочками контрабандистов.
Окрестные и дальние рыбаки свозили в город рыбу: весною - мелкую камсу,
миллионами наполнявшую доверхуих баркасы, летом - уродливую камбалу, осенью
- макрель, жирную кефаль и устрицы, а зимой - десяти- и двадцатипудовую
белугу, выловленную часто с большой опасностью для жизни за много верст от
берега.
Все эти люди - матросы разных наций, рыбаки, кочегары, веселые юнги,
портовые воры, машинисты, рабочие, лодочники, грузчики, водолазы,
контрабандисты, - все они были молоды, здоровы и пропитаны крепким запахом
моря и рыбы, знали тяжесть труда, любили ужас и прелесть ежедневного риска,
ценили выше всего силу, молодчество, задор и хлесткость крепкого слова, а на
суше предавались с диким наслаждением разгулу, пьянству и дракам. По вечерам
огни большого города, взбегавшие высоко наверх, манили их, как волшебные
светящиеся глаза, всегда обещая что-то новое, радостное, еще не ис