остепенно делался
гуще и крепче. Это пахнут йодистые источники, которые здесь пропитали всю
почву и носят славное наименование: Аква-Мадрэ, Вода-Мать. Потом к этому
постоянному запаху так привыкаешь, что совсем не замечаешь его.
"Материнская вода" употреблялась разнообразно: ее пили, из нее делали
теплые ванны; в большой зале, насыщенной ее парами, пациенты могли писать,
читать, пить кофе или просто лежать на лонгшезах, проходя в то же время
курс лечения. Но особенно высокой репутацией пользовались в
Сальцо-Маджиорэ йодистые ингаляции: вдыхание йодистой воды, обращенной
пульверизаторами в воздушную пыль. Давно уже стало известным, что эти
ингаляции творят истинные чудеса при горловых болезнях, при усталости
горловых связок и при поражении дыхательных путей. Оттого-то
Сальцо-Маджиорэ и был тем лечебным местом, куда на летнее время стекались
все хоть мало-мальски известные певцы и певицы. Знаменитости непременно
посещали его ежегодно. И у всех этих тенор ди грациа, тепор ди форца,
баритоно ассолюто, бассо-профондо и бассо-нобиле, у всех сопрано
лирических, драматических и колоратурных и у всех бархатных контральто был
один неписаный, даже неуговоренный завет: все они в течение курортного
времени не издавали ни одного звука; они избегали даже говорить громко,
ограничиваясь слабым томным полушепотом.
В пансионе "Сперанца" нас жило трое русских. Один из них, с которым я
приехал из Петербурга, был синьор Джакомо Чирени, он же клоун Жакомино,
артист, который так завидно был любим петербургской детворой, что в
игрушечных магазинах называли рождественских плюшевых обезьянок не иначе
как Жакоминками. Это дети так научили взрослых: "Мама, купи мне
Жакоминку..." И это ли не подлинная, чистопробная слава?
Другого русского мы уже застали в нашем пансионе. Он приехал за
несколько дней перед нами. Это был Джиованни Страпула, когда-то солист в
итальянской капелле Граменья, тот самый знаменитый Джиованни, чьими
неаполитанскими канцонеттами восхищался весь Санкт-Петербург, несмотря на
то что эти резвые прелестные песенки бывали порою совершенно неприличными.
Он точно не имел возраста. Как петербургские старожилы, так и
петербургские юнцы видели его всегда одним и тем же плешивым а морщинистым
стариком, низеньким, крепким и веселым. И голос его - необыкновенно
высокий блестяще-белый тенор - никогда не знал ни порчи, ни следов
утомления; друзья в шутку не раз его спрашивали: "Правда ли, Джиованни,
что вы пели еще в ватиканской капелле папы Сикста Пятого?"
И он неизменно отвечал: "Ти все вриошь, бабушка (он величал бабушками
одинаково: мужчин и женщин, старых и молодых). Ти вриошь. Я бил два раза
жената".
И как же мне не называть этих двух милых итальянцев русскими, если они
и до сих пор спрашивают меня в письмах или при встречах:
- Синьор Алессандро, когда же ми вернуль домой, на наша Россия?
Ах, было, было в душе нашей варварской, нашей отсталой, нашей
некультурной, нашей старорежимной родины какое-то могучее очарование,
которое пленяло и акклиматизировало души коренных иностранцев, чему
доказательство - многие сотни известных имен и тысячи неизвестных.
Мы жили в нашей "Надежде" очень дешево, дружно, беззаботно, весело. Они
играли азартно в "окопу", пели, бренчали на гитарах. Я учился итальянскому
языку,
гуще и крепче. Это пахнут йодистые источники, которые здесь пропитали всю
почву и носят славное наименование: Аква-Мадрэ, Вода-Мать. Потом к этому
постоянному запаху так привыкаешь, что совсем не замечаешь его.
"Материнская вода" употреблялась разнообразно: ее пили, из нее делали
теплые ванны; в большой зале, насыщенной ее парами, пациенты могли писать,
читать, пить кофе или просто лежать на лонгшезах, проходя в то же время
курс лечения. Но особенно высокой репутацией пользовались в
Сальцо-Маджиорэ йодистые ингаляции: вдыхание йодистой воды, обращенной
пульверизаторами в воздушную пыль. Давно уже стало известным, что эти
ингаляции творят истинные чудеса при горловых болезнях, при усталости
горловых связок и при поражении дыхательных путей. Оттого-то
Сальцо-Маджиорэ и был тем лечебным местом, куда на летнее время стекались
все хоть мало-мальски известные певцы и певицы. Знаменитости непременно
посещали его ежегодно. И у всех этих тенор ди грациа, тепор ди форца,
баритоно ассолюто, бассо-профондо и бассо-нобиле, у всех сопрано
лирических, драматических и колоратурных и у всех бархатных контральто был
один неписаный, даже неуговоренный завет: все они в течение курортного
времени не издавали ни одного звука; они избегали даже говорить громко,
ограничиваясь слабым томным полушепотом.
В пансионе "Сперанца" нас жило трое русских. Один из них, с которым я
приехал из Петербурга, был синьор Джакомо Чирени, он же клоун Жакомино,
артист, который так завидно был любим петербургской детворой, что в
игрушечных магазинах называли рождественских плюшевых обезьянок не иначе
как Жакоминками. Это дети так научили взрослых: "Мама, купи мне
Жакоминку..." И это ли не подлинная, чистопробная слава?
Другого русского мы уже застали в нашем пансионе. Он приехал за
несколько дней перед нами. Это был Джиованни Страпула, когда-то солист в
итальянской капелле Граменья, тот самый знаменитый Джиованни, чьими
неаполитанскими канцонеттами восхищался весь Санкт-Петербург, несмотря на
то что эти резвые прелестные песенки бывали порою совершенно неприличными.
Он точно не имел возраста. Как петербургские старожилы, так и
петербургские юнцы видели его всегда одним и тем же плешивым а морщинистым
стариком, низеньким, крепким и веселым. И голос его - необыкновенно
высокий блестяще-белый тенор - никогда не знал ни порчи, ни следов
утомления; друзья в шутку не раз его спрашивали: "Правда ли, Джиованни,
что вы пели еще в ватиканской капелле папы Сикста Пятого?"
И он неизменно отвечал: "Ти все вриошь, бабушка (он величал бабушками
одинаково: мужчин и женщин, старых и молодых). Ти вриошь. Я бил два раза
жената".
И как же мне не называть этих двух милых итальянцев русскими, если они
и до сих пор спрашивают меня в письмах или при встречах:
- Синьор Алессандро, когда же ми вернуль домой, на наша Россия?
Ах, было, было в душе нашей варварской, нашей отсталой, нашей
некультурной, нашей старорежимной родины какое-то могучее очарование,
которое пленяло и акклиматизировало души коренных иностранцев, чему
доказательство - многие сотни известных имен и тысячи неизвестных.
Мы жили в нашей "Надежде" очень дешево, дружно, беззаботно, весело. Они
играли азартно в "окопу", пели, бренчали на гитарах. Я учился итальянскому
языку,