м помню. Отчаянный был мальчик - герой. Так вас все и
звали: генерал Скобелев. Меня все дразнил "Перпетуя Измегуевна", а
покойницу Гололобову, Надежду Федоровну, - "серенькая бабушка с
хвостиком". Как теперь помню.
Конкордия Сергеевна бесцеремонно машет на нее кистью руки.
- И спасибо... Тут у нас с сыном важный один разговор. Спасибо. Идите,
идите.
- Как у нас дела, маман? - спрашивает Семенюта, прихлебывая чай
внакладку.
- Что ж. Мое дело старческое. Давно пора бы туда... Вот с дочками
плохо. Ты-то, слава богу, на дороге, на виду, а им туго приходится.
Катюшин муж совсем от дому отбился. Играет, пьет, каждый день на квартиру
пьяный приходит. Бьет Катеньку. С железной дороги его, кажется, скоро
прогонят, а Катенька опять беременна. Только одно и умеет подлец.
- Да уж, маман, правда ваша, - подлец.
- Тес... тише... Не говори так вслух... - шепчет мать. - Здесь у нас
все подслушивают, а потом пойдут сплетничать. Да. А у Зоиньки... уж,
право, не знаю, хуже ли, лучше ли? Ее Стасенька и добрый и ласковый... Ну,
да они все, поляки, ласые, а вот насчет бабья - сущий кобель, прости
господи. Все деньги на них, бесстыдник, сорит. Катается на лихачах,
подарки там разные. А Зоя, дурища, до сих пор влюблена как кошка! Не
понимаю, что за глупость! На днях нашла у него в письменном столе, - ключ
подобрала, - нашла карточки, которые он снимал со своих Дульциней в самом
таком виде... знаешь... без ничего. Ну, Зоя и отравилась опиумом... Едва
откачали. Да, впрочем, что я тебе все неприятное да неприятное. Расскажи
лучше о себе что-нибудь. Только тес... потише - здесь и стены имеют уши.
Семенюта призывает на помощь все свое вдохновение и начинает врать
развязно и небрежно. Правда, иногда он противоречит тому, что говорил в
прошлый визит. Все равно, он этого не замечает. Замечает мать, но она
молчит. Только ее старческие глаза становятся все печальнее и пытливее.
Служба идет прекрасно. Начальство ценит Семенюту, товарищи любят.
Правда, Трактатов и Преображенский завидуют и интригуют. Но куда же им! У
них ни знаний, ни соображения. И какое же образование: один выгнан из
семинарии, а другой - просто хулиган. А под Семенюту комар носу не
подточит. Он изучил все тайны канцелярщины досконально. Столоначальник с
ним за руку. На днях пригласил к себе на ужин. Танцевали. Дочь
столоначальника, Любочка, подошла к нему с другой барышней. "Что хотите:
розу или ландыш?" - "Ландыш!" Она вся так и покраснела. А потом
спрашивает: "Почему вы узнали, что это я?" - "Мне подсказало сердце".
- Жениться бы тебе, Ванечка.
- Подождите. Рано еще, маман. Дайте обрасти перьями. А хороша.
Абсолютно хороша.
- Ах, проказник!
- Тьфу, тьфу, не сглазить бы. Дела идут пока порядочно, нельзя похаять.
Начальник на днях, проходя, похлопал по плечу и сказал одобрительно:
"Старайтесь, молодой человек, старайтесь. Я слежу за вами и всегда буду
вам поддержкой. И вообще имею вас в виду".
И он говорит, говорит без конца, разжигаясь собственной фантазией,
положив легкомысленно ногу на ногу, крутя усы и щуря глаза, а мать смотрит
ему в рот, завороженная волшебной сказкой. Но вот звонит вдали, все
приближаясь, звонок. Входит Домна с колокольчиком. "Барыни, ужинать".
- Ты подожди меня, - шепчет мать. - Хочу еще на тебя поглядеть.
Через дв
звали: генерал Скобелев. Меня все дразнил "Перпетуя Измегуевна", а
покойницу Гололобову, Надежду Федоровну, - "серенькая бабушка с
хвостиком". Как теперь помню.
Конкордия Сергеевна бесцеремонно машет на нее кистью руки.
- И спасибо... Тут у нас с сыном важный один разговор. Спасибо. Идите,
идите.
- Как у нас дела, маман? - спрашивает Семенюта, прихлебывая чай
внакладку.
- Что ж. Мое дело старческое. Давно пора бы туда... Вот с дочками
плохо. Ты-то, слава богу, на дороге, на виду, а им туго приходится.
Катюшин муж совсем от дому отбился. Играет, пьет, каждый день на квартиру
пьяный приходит. Бьет Катеньку. С железной дороги его, кажется, скоро
прогонят, а Катенька опять беременна. Только одно и умеет подлец.
- Да уж, маман, правда ваша, - подлец.
- Тес... тише... Не говори так вслух... - шепчет мать. - Здесь у нас
все подслушивают, а потом пойдут сплетничать. Да. А у Зоиньки... уж,
право, не знаю, хуже ли, лучше ли? Ее Стасенька и добрый и ласковый... Ну,
да они все, поляки, ласые, а вот насчет бабья - сущий кобель, прости
господи. Все деньги на них, бесстыдник, сорит. Катается на лихачах,
подарки там разные. А Зоя, дурища, до сих пор влюблена как кошка! Не
понимаю, что за глупость! На днях нашла у него в письменном столе, - ключ
подобрала, - нашла карточки, которые он снимал со своих Дульциней в самом
таком виде... знаешь... без ничего. Ну, Зоя и отравилась опиумом... Едва
откачали. Да, впрочем, что я тебе все неприятное да неприятное. Расскажи
лучше о себе что-нибудь. Только тес... потише - здесь и стены имеют уши.
Семенюта призывает на помощь все свое вдохновение и начинает врать
развязно и небрежно. Правда, иногда он противоречит тому, что говорил в
прошлый визит. Все равно, он этого не замечает. Замечает мать, но она
молчит. Только ее старческие глаза становятся все печальнее и пытливее.
Служба идет прекрасно. Начальство ценит Семенюту, товарищи любят.
Правда, Трактатов и Преображенский завидуют и интригуют. Но куда же им! У
них ни знаний, ни соображения. И какое же образование: один выгнан из
семинарии, а другой - просто хулиган. А под Семенюту комар носу не
подточит. Он изучил все тайны канцелярщины досконально. Столоначальник с
ним за руку. На днях пригласил к себе на ужин. Танцевали. Дочь
столоначальника, Любочка, подошла к нему с другой барышней. "Что хотите:
розу или ландыш?" - "Ландыш!" Она вся так и покраснела. А потом
спрашивает: "Почему вы узнали, что это я?" - "Мне подсказало сердце".
- Жениться бы тебе, Ванечка.
- Подождите. Рано еще, маман. Дайте обрасти перьями. А хороша.
Абсолютно хороша.
- Ах, проказник!
- Тьфу, тьфу, не сглазить бы. Дела идут пока порядочно, нельзя похаять.
Начальник на днях, проходя, похлопал по плечу и сказал одобрительно:
"Старайтесь, молодой человек, старайтесь. Я слежу за вами и всегда буду
вам поддержкой. И вообще имею вас в виду".
И он говорит, говорит без конца, разжигаясь собственной фантазией,
положив легкомысленно ногу на ногу, крутя усы и щуря глаза, а мать смотрит
ему в рот, завороженная волшебной сказкой. Но вот звонит вдали, все
приближаясь, звонок. Входит Домна с колокольчиком. "Барыни, ужинать".
- Ты подожди меня, - шепчет мать. - Хочу еще на тебя поглядеть.
Через дв