!
- Конкордия Сергеевна, к вам пришли.
- Никак, Ванечка?
Мать быстро встает, подымая очки на лоб. Клубок шерсти падает на пол и
катится, распутывая петли вязанья.
- Ванечек! Милый. Ждала, ждала, думала, так и не дождусь моего ясного
сокола. Ну, идем, идем. И во сне тебя сегодня видела.
Она ведет его дрожащей рукой к своей постели, где около окна стоит ее
собственный отдельный столик, постилает скатерть, зажигает восковой
церковный огарочек, достает из шкафчика чайник, чашки, чайницу и сахарницу
и все время хлопочет, хлопочет, и ее старые, иссохшие, узловатые руки
трясутся.
Проходит мимо степенная старая горничная, "покоевая девушка", лет
пятидесяти, в синем форменном платье и белом переднике.
- Домнушка! - говорит немного искательно Конкордия Сергеевна. -
Принеси-ка нам, мать моя, немножечко кипяточку. Видишь, Ванюшка ко мне в
гости приехал.
Домна низко, но с достоинством, по-старинному, по-московски, кланяется
Семенюте.
- Здравствуйте, батюшка Иван Иванович. Давненько не бывали. И мамаша-то
все об вас скучают. Сейчас, барыня, принесу, сию минуту-с.
Пока Домна ходит за кипятком, мать и сын молчат и быстрыми,
пронзительными взглядами точно ощупывают души друг друга. Да, только
расставаясь на долгое время, уловишь в любимом лице те черты разрушения и
увядания, которые не переставая наносит беспощадное время и которые так
незаметны при ежедневной совместной жизни.
- Вид у тебя неважный, Ванек, - говорит старушка и сухой жесткой рукой
гладит руку сына, лежащую на столе. - Побледнел ты, усталый какой-то.
- Что поделаешь, маман! Служба. Я теперь, можно сказать, на виду.
Мелкая сошка, а вся канцелярия на мне. Работаю буквально с утра до вечера.
Как вол. Согласитесь, маман, надо же карьеру делать?
- Не утомляйся уж очень-то, Ванюша.
- Ничего, маман, я двужильный. Зато на пасху получу коллежского, и
прибавку, и наградные. Тогда кончено ваше здешнее прозябание. Сниму
квартирку и перевезу вас к себе. И будет у нас не житье, а рай. Я на
службу, вы - хозяйка.
Из глаз старухи показываются слезы умиления и расползаются в складках
глубоких морщин.
- Дай-то бог, дай-то бог, Ваничек. Только бы бог тебе послал здоровья и
терпенья. Вид-то у тебя...
- Ничего. Выдержим, маман!
Этот робкий, забитый жизнью человек всегда во время коротких и редких
визитов к матери держится развязного, независимого тона, бессознательно
подражая тем светским "прикомандированным" шалопаям, которых он в прежнее
время видел в канцелярии. Отсюда и дурацкое слово "маман". Он всегда звал
мать и теперь мысленно называет "мамой", "мамусенькой", "мамочкой", и
всегда на "ты". Но в названии "маман" есть что-то такое беспечное и
аристократическое. И в те же минуты, глядя на измученное, опавшее,
покоробленное лицо матери, он испытывает одновременно страх, нежность,
стыд и жалость.
Домна приносит кипяток, ставит его со своим истовым поклоном на стол и
плавно уходит.
Конкордия Сергеевна заваривает чай. Мимо их столика то и дело шмыгают
по делу и без дела древние, любопытные, с мышиными глазками старушонки,
сами похожие на серых мышей. Все они помнят Семенюту с той поры, когда ему
было пять лет. Они останавливаются, всплескивают руками, качают головой и
изумляются:
- Господи! Ванечка! И не узнать совсем, - какой большой стал. А я ведь
вас вон этаким, этаки
- Конкордия Сергеевна, к вам пришли.
- Никак, Ванечка?
Мать быстро встает, подымая очки на лоб. Клубок шерсти падает на пол и
катится, распутывая петли вязанья.
- Ванечек! Милый. Ждала, ждала, думала, так и не дождусь моего ясного
сокола. Ну, идем, идем. И во сне тебя сегодня видела.
Она ведет его дрожащей рукой к своей постели, где около окна стоит ее
собственный отдельный столик, постилает скатерть, зажигает восковой
церковный огарочек, достает из шкафчика чайник, чашки, чайницу и сахарницу
и все время хлопочет, хлопочет, и ее старые, иссохшие, узловатые руки
трясутся.
Проходит мимо степенная старая горничная, "покоевая девушка", лет
пятидесяти, в синем форменном платье и белом переднике.
- Домнушка! - говорит немного искательно Конкордия Сергеевна. -
Принеси-ка нам, мать моя, немножечко кипяточку. Видишь, Ванюшка ко мне в
гости приехал.
Домна низко, но с достоинством, по-старинному, по-московски, кланяется
Семенюте.
- Здравствуйте, батюшка Иван Иванович. Давненько не бывали. И мамаша-то
все об вас скучают. Сейчас, барыня, принесу, сию минуту-с.
Пока Домна ходит за кипятком, мать и сын молчат и быстрыми,
пронзительными взглядами точно ощупывают души друг друга. Да, только
расставаясь на долгое время, уловишь в любимом лице те черты разрушения и
увядания, которые не переставая наносит беспощадное время и которые так
незаметны при ежедневной совместной жизни.
- Вид у тебя неважный, Ванек, - говорит старушка и сухой жесткой рукой
гладит руку сына, лежащую на столе. - Побледнел ты, усталый какой-то.
- Что поделаешь, маман! Служба. Я теперь, можно сказать, на виду.
Мелкая сошка, а вся канцелярия на мне. Работаю буквально с утра до вечера.
Как вол. Согласитесь, маман, надо же карьеру делать?
- Не утомляйся уж очень-то, Ванюша.
- Ничего, маман, я двужильный. Зато на пасху получу коллежского, и
прибавку, и наградные. Тогда кончено ваше здешнее прозябание. Сниму
квартирку и перевезу вас к себе. И будет у нас не житье, а рай. Я на
службу, вы - хозяйка.
Из глаз старухи показываются слезы умиления и расползаются в складках
глубоких морщин.
- Дай-то бог, дай-то бог, Ваничек. Только бы бог тебе послал здоровья и
терпенья. Вид-то у тебя...
- Ничего. Выдержим, маман!
Этот робкий, забитый жизнью человек всегда во время коротких и редких
визитов к матери держится развязного, независимого тона, бессознательно
подражая тем светским "прикомандированным" шалопаям, которых он в прежнее
время видел в канцелярии. Отсюда и дурацкое слово "маман". Он всегда звал
мать и теперь мысленно называет "мамой", "мамусенькой", "мамочкой", и
всегда на "ты". Но в названии "маман" есть что-то такое беспечное и
аристократическое. И в те же минуты, глядя на измученное, опавшее,
покоробленное лицо матери, он испытывает одновременно страх, нежность,
стыд и жалость.
Домна приносит кипяток, ставит его со своим истовым поклоном на стол и
плавно уходит.
Конкордия Сергеевна заваривает чай. Мимо их столика то и дело шмыгают
по делу и без дела древние, любопытные, с мышиными глазками старушонки,
сами похожие на серых мышей. Все они помнят Семенюту с той поры, когда ему
было пять лет. Они останавливаются, всплескивают руками, качают головой и
изумляются:
- Господи! Ванечка! И не узнать совсем, - какой большой стал. А я ведь
вас вон этаким, этаки