отя и
стесняют его визиты, но которые все-таки принимают его с острой и
брезгливой жалостью в сердце. Их фамилии: одного - Пшонкин, а другого -
Масса. Боясь надоесть, Семенюта чередует свои визиты.
Он пьет предложенный ему стакан чаю, кряхтит, вздыхает и печально,
по-старчески покачивает головой.
- Что? Плохо, брат Семенюта? - спрашивает Масса.
- На бога жаловаться грех, а плохо, плохо, Николай Степанович.
- А ты не делал бы, чего не полагается.
- Николай Степанович... видит бог... не я... как перед истинным, - не
я.
- Ну, ну, будет, будет, не плачь. Я ведь в шутку. Я тебе верю. С кем не
бывает несчастья? А тебе, Семенюта, не нужно ли денег? Четвертачок я могу.
- Нет, нет, Николай Степанович, денег мне не надо, да и не возьму я их,
а вот, если уж вы так великодушны, одолжите пиджачок на два часика. Какой
позатрепаннее. Не откажите, роднуша, не откажите, голуба. Вы не
беспокойтесь, я вчера в баньке был. Чистый.
- Чудак ты, Семенюта. Для чего тебе костюм? Вот уже третий год подряд
ты у меня берешь напрокат пиджаки. Зачем тебе?
- Дело такое, Николай Степанович. Тетка у меня... старушка. Вдруг
умрет, а я единственный наследник. Надо же показаться, поздравить. Деньги
не бог весть какие, но все-таки пятьсот рублей... Это не Макара в спину
целовать.
- Ну, ну, бери, бери, бог с тобой.
И вот, начистив до зеркального блеска сапоги, замазав в них дыры
чернилами, тщательно обрезав снизу брюк бахрому, надев бумажный воротничок
с манишкой и красный галстук, которые обыкновенно хранятся у него целый
год завернутые в газетную бумагу, Семенюта тянется через весь город во
вдовий дом с визитом к матери. В теплой, по-казенному величественной
передней красуется, как монумент, в своей красной с черными орлами ливрее
толстый седой швейцар Никита, который знал Семенюту еще с пятилетнего
возраста. Но швейцар смотрит на Семенюту свысока и даже не отвечает на его
приветствие.
- Здравствуй, Никитушка. Ну, как здоровье?
Гордый Никита молчит, точно окаменев.
- Как здоровье мамаши? - спрашивает робко обескураженный Семенюта,
вешая пальто на вешалку.
Швейцар заявляет:
- А что ей сделается. Старуха крепкая. Поскрипи-ит.
Семенюта обыкновенно норовит попасть к вечеру, когда не так заметны
недостатки его костюма. Неслышным шагом проходит он сквозь ряды огромных
сводчатых палат, стены которых выкрашены спокойной зеленой краской, мимо
белоснежных постелей со взбитыми перинами и горами подушек, мимо старушек,
которые с любопытством провожают его взглядом поверх очков. Знакомые с
младенчества запахи, - запах травы пачули, мятного куренья, воска и
мастики от паркета и еще какой-то странный, неопределенный, цвелый запах
чистой, опрятной старости, запах земли - все эти запахи бросаются в голову
Семенюте и сжимают его сердце тонкой и острой жалостью.
Вот наконец палата, где живет его мать. Шесть высоченных постелей
обращены головами к стенам, ногами внутрь, и около каждой кровати -
казенный шкафчик, украшенный старыми портретами в рамках, оклеенных
ракушками. В центре комнаты с потолка низко спущена на блоке огромная
лампа, освещающая стол, за которым три старушки играют в нескончаемый
преферанс, а две другие тут же вяжут какое-то вязанье и изредка
вмешиваются со страстью в разбор сделанной игры. О, как все это болезненно
знакомо Семенюте
стесняют его визиты, но которые все-таки принимают его с острой и
брезгливой жалостью в сердце. Их фамилии: одного - Пшонкин, а другого -
Масса. Боясь надоесть, Семенюта чередует свои визиты.
Он пьет предложенный ему стакан чаю, кряхтит, вздыхает и печально,
по-старчески покачивает головой.
- Что? Плохо, брат Семенюта? - спрашивает Масса.
- На бога жаловаться грех, а плохо, плохо, Николай Степанович.
- А ты не делал бы, чего не полагается.
- Николай Степанович... видит бог... не я... как перед истинным, - не
я.
- Ну, ну, будет, будет, не плачь. Я ведь в шутку. Я тебе верю. С кем не
бывает несчастья? А тебе, Семенюта, не нужно ли денег? Четвертачок я могу.
- Нет, нет, Николай Степанович, денег мне не надо, да и не возьму я их,
а вот, если уж вы так великодушны, одолжите пиджачок на два часика. Какой
позатрепаннее. Не откажите, роднуша, не откажите, голуба. Вы не
беспокойтесь, я вчера в баньке был. Чистый.
- Чудак ты, Семенюта. Для чего тебе костюм? Вот уже третий год подряд
ты у меня берешь напрокат пиджаки. Зачем тебе?
- Дело такое, Николай Степанович. Тетка у меня... старушка. Вдруг
умрет, а я единственный наследник. Надо же показаться, поздравить. Деньги
не бог весть какие, но все-таки пятьсот рублей... Это не Макара в спину
целовать.
- Ну, ну, бери, бери, бог с тобой.
И вот, начистив до зеркального блеска сапоги, замазав в них дыры
чернилами, тщательно обрезав снизу брюк бахрому, надев бумажный воротничок
с манишкой и красный галстук, которые обыкновенно хранятся у него целый
год завернутые в газетную бумагу, Семенюта тянется через весь город во
вдовий дом с визитом к матери. В теплой, по-казенному величественной
передней красуется, как монумент, в своей красной с черными орлами ливрее
толстый седой швейцар Никита, который знал Семенюту еще с пятилетнего
возраста. Но швейцар смотрит на Семенюту свысока и даже не отвечает на его
приветствие.
- Здравствуй, Никитушка. Ну, как здоровье?
Гордый Никита молчит, точно окаменев.
- Как здоровье мамаши? - спрашивает робко обескураженный Семенюта,
вешая пальто на вешалку.
Швейцар заявляет:
- А что ей сделается. Старуха крепкая. Поскрипи-ит.
Семенюта обыкновенно норовит попасть к вечеру, когда не так заметны
недостатки его костюма. Неслышным шагом проходит он сквозь ряды огромных
сводчатых палат, стены которых выкрашены спокойной зеленой краской, мимо
белоснежных постелей со взбитыми перинами и горами подушек, мимо старушек,
которые с любопытством провожают его взглядом поверх очков. Знакомые с
младенчества запахи, - запах травы пачули, мятного куренья, воска и
мастики от паркета и еще какой-то странный, неопределенный, цвелый запах
чистой, опрятной старости, запах земли - все эти запахи бросаются в голову
Семенюте и сжимают его сердце тонкой и острой жалостью.
Вот наконец палата, где живет его мать. Шесть высоченных постелей
обращены головами к стенам, ногами внутрь, и около каждой кровати -
казенный шкафчик, украшенный старыми портретами в рамках, оклеенных
ракушками. В центре комнаты с потолка низко спущена на блоке огромная
лампа, освещающая стол, за которым три старушки играют в нескончаемый
преферанс, а две другие тут же вяжут какое-то вязанье и изредка
вмешиваются со страстью в разбор сделанной игры. О, как все это болезненно
знакомо Семенюте