ящая впереди шестая рота не трогается с места. Это беспричинное,
вынужденное бездействие в темноте, под дождем, начинает тяготить и
беспокоить людей. Они нетерпеливо переминаются с ноги на ногу, вздыхают и
молчат.
- Черт их знает чего они там застряли?! - говорит вслух, но точно сам с
собою Скибин, проезжая медленно вдоль роты и поталкивая каблуками
упирающуюся лошадь. - Вечное безобразие!
Стоящий неподалеку фельдфебель вежливо откашливается и тоже, как будто
бы размышляя вслух, говорит:
- Должно быть, мы первую бригаду вперед пропущаем. А то чего же
стоять!..
- Первую бригаду! - сердито возражает Скибин, останавливая лошадь. -
Так на то есть расписание, кому когда выступать, чтобы потом не выходило
ерунды. Вообще постоянно эти "моменты" [офицеры главного штаба] что-нибудь
напутают.
В его голосе Яхонтову слышится всегдашняя зависть пехотного строевика к
штабным офицерам, а также и доля уверенности в том, что если бы ему,
Скибину, было поручено это дело, то все устроилось бы очень скоро, просто
и хорошо.
Проходит еще несколько томительных минут. Шестая рота вдруг
зашевелилась, зашлепала ногами и как будто бы затопталась, не сходя с
места. Только по движениям фонаря, заколебавшегося вверх и вниз, можно
было судить, что она не стоит на месте, а тронулась вперед. Скибин
поворачивается к строю и произносит вполголоса, небрежно сливая слова:
- Ружья вольно, шагом-марш!
Через четверть часа весь полк медленно вытягивается вдоль широкой
почтовой дороги. Ни людей, ни лошадей не видно в ночном мраке, только
еле-еле мерцает впереди длинная цепь фонарей, которыми каждая рота
показывает дорогу следующей за ней части.
Неудобства ночного похода скоро дают себя знать. Через каждые двести -
триста шагов происходят задержки. Передние ряды то и дело останавливаются,
а задние не видят этого и напирают на них. Потом вдруг между взводами
образуются слишком большие расстояния. Тогда заднему взводу приходится
догонять передний, и люди бегут тяжело, с усилиями, громыхая на бегу
баклагами, лопатами и патронными сумками, бегут, ничего не различая в
темноте, наугад, до тех пор, пока не навалятся на передних, Отделения
давно уже перемешались, но никому не приходит в голову восстановить
порядок. Все сильней и сильней сказываются утомление, тревога, скука и
насильственная бессонница. Люди молчат, но в этом молчанье чувствуется
нервная напряженность. Слышно только, как множество сапог месят грязь,
влезая в нее и вылезая с жирным чавканьем, сопением и чмоканьем. И
Яхонтову думается, что, должно быть, точно таким же образом пятьсот, и
тысячу, и пять тысяч лет тому назад водили по ночам своих пленников
суровые и равнодушные победители. Вероятно, так же угрюмо и тревожно
молчали усталые люди, так же беспорядочно и озлобленно надвигались они
друг на друга при остановках, так же чмокала под их ногами размякшая
земля, и так же падал на них частый осенний дождь.
- Эх, братики, покурить бы теперь! - вырывается со вздохом у "дядьки"
Веденяпина.
- Я тебе покурю, каналья! - неожиданно отвечает откуда-то из темноты
суровый бас фельдфебеля. - Ты у меня покуришь, прохвост!
Ровная до сих пор дорога начинает опускаться. Яхонтов замечает это по
тому, что его ноги теряют устойчивость и скользят вперед, так что поневоле
прихо
вынужденное бездействие в темноте, под дождем, начинает тяготить и
беспокоить людей. Они нетерпеливо переминаются с ноги на ногу, вздыхают и
молчат.
- Черт их знает чего они там застряли?! - говорит вслух, но точно сам с
собою Скибин, проезжая медленно вдоль роты и поталкивая каблуками
упирающуюся лошадь. - Вечное безобразие!
Стоящий неподалеку фельдфебель вежливо откашливается и тоже, как будто
бы размышляя вслух, говорит:
- Должно быть, мы первую бригаду вперед пропущаем. А то чего же
стоять!..
- Первую бригаду! - сердито возражает Скибин, останавливая лошадь. -
Так на то есть расписание, кому когда выступать, чтобы потом не выходило
ерунды. Вообще постоянно эти "моменты" [офицеры главного штаба] что-нибудь
напутают.
В его голосе Яхонтову слышится всегдашняя зависть пехотного строевика к
штабным офицерам, а также и доля уверенности в том, что если бы ему,
Скибину, было поручено это дело, то все устроилось бы очень скоро, просто
и хорошо.
Проходит еще несколько томительных минут. Шестая рота вдруг
зашевелилась, зашлепала ногами и как будто бы затопталась, не сходя с
места. Только по движениям фонаря, заколебавшегося вверх и вниз, можно
было судить, что она не стоит на месте, а тронулась вперед. Скибин
поворачивается к строю и произносит вполголоса, небрежно сливая слова:
- Ружья вольно, шагом-марш!
Через четверть часа весь полк медленно вытягивается вдоль широкой
почтовой дороги. Ни людей, ни лошадей не видно в ночном мраке, только
еле-еле мерцает впереди длинная цепь фонарей, которыми каждая рота
показывает дорогу следующей за ней части.
Неудобства ночного похода скоро дают себя знать. Через каждые двести -
триста шагов происходят задержки. Передние ряды то и дело останавливаются,
а задние не видят этого и напирают на них. Потом вдруг между взводами
образуются слишком большие расстояния. Тогда заднему взводу приходится
догонять передний, и люди бегут тяжело, с усилиями, громыхая на бегу
баклагами, лопатами и патронными сумками, бегут, ничего не различая в
темноте, наугад, до тех пор, пока не навалятся на передних, Отделения
давно уже перемешались, но никому не приходит в голову восстановить
порядок. Все сильней и сильней сказываются утомление, тревога, скука и
насильственная бессонница. Люди молчат, но в этом молчанье чувствуется
нервная напряженность. Слышно только, как множество сапог месят грязь,
влезая в нее и вылезая с жирным чавканьем, сопением и чмоканьем. И
Яхонтову думается, что, должно быть, точно таким же образом пятьсот, и
тысячу, и пять тысяч лет тому назад водили по ночам своих пленников
суровые и равнодушные победители. Вероятно, так же угрюмо и тревожно
молчали усталые люди, так же беспорядочно и озлобленно надвигались они
друг на друга при остановках, так же чмокала под их ногами размякшая
земля, и так же падал на них частый осенний дождь.
- Эх, братики, покурить бы теперь! - вырывается со вздохом у "дядьки"
Веденяпина.
- Я тебе покурю, каналья! - неожиданно отвечает откуда-то из темноты
суровый бас фельдфебеля. - Ты у меня покуришь, прохвост!
Ровная до сих пор дорога начинает опускаться. Яхонтов замечает это по
тому, что его ноги теряют устойчивость и скользят вперед, так что поневоле
прихо