квозь полотно которой нежно и неясно
серебрятся звезды; здоровый аппетит на привалах под затяжным дождем,
освежающим тело и заставляющим щеки приятно и сильно гореть... Предстоящий
сегодня ночной переход заранее возбуждает Яхонтова своей необычностью.
Идти бог знает куда, по незнакомым местам, глухой, дождливой ночью, ничего
не видя ни впереди, ни рядом; идти таким образом не одному, а вместе с
тысячью других людей, представляется ему чем-то серьезным, немного
таинственным, даже жутким и в то же время привлекательным.
Вечером он провозился над отправкой своих вещей, опоздал в строй и
теперь торопится поспеть к роте раньше, чем его отсутствие заметит ротный
командир. Но найти свою роту ночью гораздо трудно, чем это казалось днем,
во время пробного сбора. На пути то и дело попадаются какие-то заборы и
канавы, которых днем не было; а ночь так темна, что невольно хочется
закрыть глаза и идти ощупью, протянув вперед руки, как ходят слепые.
Седьмая рота раньше других подтянулась к сборному пункту. Последние,
запоздавшие люди, подоткнув полы шинелей под пояса, сбегаются к строю и
протискиваются в свои ряды, задевая товарищей ранцами и гремя медными
баклагами о ружейные стволы. Голоса звучат глухо, безжизненно и
однообразно, точно они выцвели, потеряли силу в этом осеннем дожде.
- Куда прешь? Нешто не видишь, что в чужой взвод втесался? Экой какой
ты, братец, право, косопузый!.. Да ну, ворочайся, что ли, орясина. О, щоб
тоби лысого батька, трясца твоей матери!..
- И чего ты крутишься, Сероштан? - укоризненно тонким голоском замечает
унтер-офицер Соловьев неуклюжему солдатику, который никак не попадет в
свое место. - Чего ты все крутишься? Вертит тебя, словно навоз в проруби,
а чего - неизвестно. Да обуй глаза-то, че-ерт!
Некоторые солдаты движениями плеч и локтей подкидывают на себе и
поправляют удобнее ранцы, уминают складки шинелей и туже подпоясывают
ремни, помогая друг другу.
- А ну-ка, земляк, стяни мне сзади шинель! Потуже, потуже, не бойся, не
лопну. Да ты коленкой-то, коленкой в спину упрись. О-о-о, так, так! Ну,
вот теперь ладно. Спасибо вам, землячок!
Старый солдат, "дядька" Веденяпин, запевала и общий увеселитель,
балагурит вполголоса.
- Ну, ребятишки, завтра сабаш маневрам. По-о-ехала седьмая рота по
чугунке. Уу-у-ух! - протягивает он, подражая паровозу. - А какая у меня,
братцы, в городе баба осталась, - сахар! Сейчас она мне это пирогов
напекет, за водочкой сбегает, самоварчик взбодрит. "Пожалуйте, мол,
батюшка, Фрол Иваныч, господин Сковородин, по прозванью Веденяпин...
откушайте, сделайте милость!.."
- А казалы хлопци, що завтра горилку будут давать, - неожиданно
произносит хриплым голосом ленивый и тупой рядовой Легкоконец.
- Горилку? - язвительно подхватывает Веденяпин. - Это, братец, у нас в
Туле называется: захотела кобыла уксусу...
Немного в стороне от роты, на пригорочке стоит ротный командир,
штабс-капитан Скибин. Около него горнист держит на высокой палке фонарь,
который бросает на землю неровное, мутное, движущееся пятно. Василий
Васильевич Скибин - мужчина высокий, костлявый, сутуловатый, длиннорукий и
весь какой-то неловкий. От его наружности, от нерешительного, близорукого
взгляда, от беглой улыбки, даже от шаткой, приседающей походки веет чем-то
слабым, удрученным, недоброжелательным и жалким
серебрятся звезды; здоровый аппетит на привалах под затяжным дождем,
освежающим тело и заставляющим щеки приятно и сильно гореть... Предстоящий
сегодня ночной переход заранее возбуждает Яхонтова своей необычностью.
Идти бог знает куда, по незнакомым местам, глухой, дождливой ночью, ничего
не видя ни впереди, ни рядом; идти таким образом не одному, а вместе с
тысячью других людей, представляется ему чем-то серьезным, немного
таинственным, даже жутким и в то же время привлекательным.
Вечером он провозился над отправкой своих вещей, опоздал в строй и
теперь торопится поспеть к роте раньше, чем его отсутствие заметит ротный
командир. Но найти свою роту ночью гораздо трудно, чем это казалось днем,
во время пробного сбора. На пути то и дело попадаются какие-то заборы и
канавы, которых днем не было; а ночь так темна, что невольно хочется
закрыть глаза и идти ощупью, протянув вперед руки, как ходят слепые.
Седьмая рота раньше других подтянулась к сборному пункту. Последние,
запоздавшие люди, подоткнув полы шинелей под пояса, сбегаются к строю и
протискиваются в свои ряды, задевая товарищей ранцами и гремя медными
баклагами о ружейные стволы. Голоса звучат глухо, безжизненно и
однообразно, точно они выцвели, потеряли силу в этом осеннем дожде.
- Куда прешь? Нешто не видишь, что в чужой взвод втесался? Экой какой
ты, братец, право, косопузый!.. Да ну, ворочайся, что ли, орясина. О, щоб
тоби лысого батька, трясца твоей матери!..
- И чего ты крутишься, Сероштан? - укоризненно тонким голоском замечает
унтер-офицер Соловьев неуклюжему солдатику, который никак не попадет в
свое место. - Чего ты все крутишься? Вертит тебя, словно навоз в проруби,
а чего - неизвестно. Да обуй глаза-то, че-ерт!
Некоторые солдаты движениями плеч и локтей подкидывают на себе и
поправляют удобнее ранцы, уминают складки шинелей и туже подпоясывают
ремни, помогая друг другу.
- А ну-ка, земляк, стяни мне сзади шинель! Потуже, потуже, не бойся, не
лопну. Да ты коленкой-то, коленкой в спину упрись. О-о-о, так, так! Ну,
вот теперь ладно. Спасибо вам, землячок!
Старый солдат, "дядька" Веденяпин, запевала и общий увеселитель,
балагурит вполголоса.
- Ну, ребятишки, завтра сабаш маневрам. По-о-ехала седьмая рота по
чугунке. Уу-у-ух! - протягивает он, подражая паровозу. - А какая у меня,
братцы, в городе баба осталась, - сахар! Сейчас она мне это пирогов
напекет, за водочкой сбегает, самоварчик взбодрит. "Пожалуйте, мол,
батюшка, Фрол Иваныч, господин Сковородин, по прозванью Веденяпин...
откушайте, сделайте милость!.."
- А казалы хлопци, що завтра горилку будут давать, - неожиданно
произносит хриплым голосом ленивый и тупой рядовой Легкоконец.
- Горилку? - язвительно подхватывает Веденяпин. - Это, братец, у нас в
Туле называется: захотела кобыла уксусу...
Немного в стороне от роты, на пригорочке стоит ротный командир,
штабс-капитан Скибин. Около него горнист держит на высокой палке фонарь,
который бросает на землю неровное, мутное, движущееся пятно. Василий
Васильевич Скибин - мужчина высокий, костлявый, сутуловатый, длиннорукий и
весь какой-то неловкий. От его наружности, от нерешительного, близорукого
взгляда, от беглой улыбки, даже от шаткой, приседающей походки веет чем-то
слабым, удрученным, недоброжелательным и жалким