ые государственные умы. Были изданы
соответствующие декреты и приняты решительные меры.
Сначала постановили: считать смерть каждого буржуя, хотя и самую
естественную, как гнусный саботаж и наглую контрреволюцию, отвечать за
которую должны как заложники его ближайшие родственники, подлежащие за
попустительство и подстрекательство немедленному расстрелу. Но потом «цик»
вовремя спохватился и остановил это распоряжение. Тогда строжайше был
воспрещен переход из буржуазного состояния в совдеповское. Буржуев
предложили рассматривать как национальную собственность, порученную
общественному попечению и присмотру подобно тому, как публичные сады в
Европе.
Однако буржуи упорно продолжали свой черный саботаж, потому что умереть
тогда было гораздо легче, чем выкурить папироску.
Скоро их числилось наперечет десять, потом пять, три, два, и наконец
остался во всей Советской России всего лишь один бессемейный и вдовый буржуй
Степан Нилыч Рыбкин, житель Малой Загвоздки близ Гатчины, бывший владелец
зеленной и курятной лавки.
Именно к его-то покосившему деревянному, в три окошка, но собственному
домишке с мезонином подкатил 24 декабря 1935 года щегольской «Рено», из
которого вышли два красных комиссара с серьезными выражениями на умных
красных лицах. Не торопясь, учтиво поднялись они на крыльцо, разделись и
вошли в крошечную гостиную. Их встретил хозяин, пожилой, но еще свежий
мужчина с почтенной лысиной и с проседью в окладистой бороде.
-- Прошу садиться. Чем могу служить?
Комиссары сели и оглянулись вокруг: икона, освещенная зеленоватым
огоньком лампады, тюлевые занавески на окнах, герань на подоконнике, клетка
от канарейки, вязаная скатерть на столе, граммофонная труба...
-- Б-буржуйствуете? -- слегка заикаясь, любезно осведомился первый
комиссар с приятной улыбкой.
-- Да так себе... помаленьку... Только, должен признаться, надоело мне
это... Живешь таким отщепенцем... Хочу подать прошение о переводе в
советские... в какой-нибудь коммунальный склад или магазин... А не примут --
так нам и умереть недолго. Дело дешевое.
Второй комиссар, бывший актер, испуганно замахал на него руками:
-- Что вы, что вы, батенька! Вы, голубь, этим не шутите. Я женщина
нервная. Нет, вкуснячка, нет, такой пакости вы нам, надеюсь, не учините.
-- А вот возьму и учиню. Какая моя теперь жизнь? Самая пустяковая.
Можно сказать, как у прицельного зайца. Была у нас здесь раньше под Гатчиной
большая ружейная охота. Очень много господ из Петербурга наезжало, и с
течением времени всю дичь перебили как есть. Остался наконец всего один
заяц. Старый, опытный. Фунтов пять в нем, пожалуй, заячьей дроби № 3 засело,
а все бегал. Удачливый какой-то был заяц. Так охотники под конец положили
уговор: зайца этого не убивать, а стрелять мимо. Для прицела, значит, и для
волнения.
Съедутся они, бывало, в воскресенье, разбредутся по кустам и палят
целый день в зайца. А он знай себе шмыгает между ними по полю. Так осмелел,
подлец, что иной раз сядет против стрелка на задние лапки, а передними
мордочку трет. А тот в шагах десяти, патрон за патроном...
-- В-вы это к ч-ч-чему же?
-- К тому, что и моя жизнь на манер этого зайца выходит. Жаловаться не
могу, живу без обиды. Однако трудно мне. Как только революционный день
какой, в июле там, ил
соответствующие декреты и приняты решительные меры.
Сначала постановили: считать смерть каждого буржуя, хотя и самую
естественную, как гнусный саботаж и наглую контрреволюцию, отвечать за
которую должны как заложники его ближайшие родственники, подлежащие за
попустительство и подстрекательство немедленному расстрелу. Но потом «цик»
вовремя спохватился и остановил это распоряжение. Тогда строжайше был
воспрещен переход из буржуазного состояния в совдеповское. Буржуев
предложили рассматривать как национальную собственность, порученную
общественному попечению и присмотру подобно тому, как публичные сады в
Европе.
Однако буржуи упорно продолжали свой черный саботаж, потому что умереть
тогда было гораздо легче, чем выкурить папироску.
Скоро их числилось наперечет десять, потом пять, три, два, и наконец
остался во всей Советской России всего лишь один бессемейный и вдовый буржуй
Степан Нилыч Рыбкин, житель Малой Загвоздки близ Гатчины, бывший владелец
зеленной и курятной лавки.
Именно к его-то покосившему деревянному, в три окошка, но собственному
домишке с мезонином подкатил 24 декабря 1935 года щегольской «Рено», из
которого вышли два красных комиссара с серьезными выражениями на умных
красных лицах. Не торопясь, учтиво поднялись они на крыльцо, разделись и
вошли в крошечную гостиную. Их встретил хозяин, пожилой, но еще свежий
мужчина с почтенной лысиной и с проседью в окладистой бороде.
-- Прошу садиться. Чем могу служить?
Комиссары сели и оглянулись вокруг: икона, освещенная зеленоватым
огоньком лампады, тюлевые занавески на окнах, герань на подоконнике, клетка
от канарейки, вязаная скатерть на столе, граммофонная труба...
-- Б-буржуйствуете? -- слегка заикаясь, любезно осведомился первый
комиссар с приятной улыбкой.
-- Да так себе... помаленьку... Только, должен признаться, надоело мне
это... Живешь таким отщепенцем... Хочу подать прошение о переводе в
советские... в какой-нибудь коммунальный склад или магазин... А не примут --
так нам и умереть недолго. Дело дешевое.
Второй комиссар, бывший актер, испуганно замахал на него руками:
-- Что вы, что вы, батенька! Вы, голубь, этим не шутите. Я женщина
нервная. Нет, вкуснячка, нет, такой пакости вы нам, надеюсь, не учините.
-- А вот возьму и учиню. Какая моя теперь жизнь? Самая пустяковая.
Можно сказать, как у прицельного зайца. Была у нас здесь раньше под Гатчиной
большая ружейная охота. Очень много господ из Петербурга наезжало, и с
течением времени всю дичь перебили как есть. Остался наконец всего один
заяц. Старый, опытный. Фунтов пять в нем, пожалуй, заячьей дроби № 3 засело,
а все бегал. Удачливый какой-то был заяц. Так охотники под конец положили
уговор: зайца этого не убивать, а стрелять мимо. Для прицела, значит, и для
волнения.
Съедутся они, бывало, в воскресенье, разбредутся по кустам и палят
целый день в зайца. А он знай себе шмыгает между ними по полю. Так осмелел,
подлец, что иной раз сядет против стрелка на задние лапки, а передними
мордочку трет. А тот в шагах десяти, патрон за патроном...
-- В-вы это к ч-ч-чему же?
-- К тому, что и моя жизнь на манер этого зайца выходит. Жаловаться не
могу, живу без обиды. Однако трудно мне. Как только революционный день
какой, в июле там, ил