прятал свои деньги и сильно тосковал
по Пиратке.
На шестой день собака прибежала с обрывком веревки на шее. Старик ей
страшно обрадовался, ласкал, целовал ее и пошел уже было в соседнюю
лавочку за хлебом и мясом для собаки, как ему на улице навстречу попался
один из молодцов Спиридонова, посланный за Пираткой.
Собаку увели.
Старик тяжело и безнадежно запил. Он потерял и сознанье, и память, и
представление о времени и месте. Сколько времени это продолжалось, он не
знал: может быть, неделю, может быть, две, может быть, целый месяц.
Смутно, точно сквозь сон, вспоминал он потом, что опять держал в своих
объятиях Пиратку, что собаку у него отнимали, что собака рвалась и
скулила. Но когда и где это было, он не мог сообразить. Он очнулся в
больнице после жестокой белой горячки. Сначала больница ему очень
понравилась: чисто так, светло, доктора на "вы" говорят, кормят хорошо.
Только мысль о Пиратке, первая здоровая мысль, пришедшая ему в голову
после нелепой, чудовищной фантасмагории запоя, не давала ему покоя.
Мало-помалу страстное желание во что бы то ни стало хоть раз увидеть
собаку так овладело стариком, что он с нетерпением ожидал выписки.
Когда он вышел из больницы, был один из тех зимних теплых дней, когда в
поле и на улице начинает пахнуть весной. Опьяненный этим пахучим,
радостным воздухом, нетвердо ступая ногами, за время болезни отвыкшими от
ходьбы, пошел он к дому Спиридонова.
Неуверенно, робко отворил он калитку и остановился в испуге. Прямо ему
навстречу грозно зарычала большая коричневая собака. Старик отступил на
два шага и вдруг весь затрясся от радости.
- Пират... Пиратушка... Родимый мой, - шептал старик, протягивая к
собаке руки.
Собака продолжала рычать, захлебываясь от злости и скаля длинные белые
зубы.
"Да, может быть, это и не Пиратка вовсе? - подумал нищий. - Ишь какой
жирный стал да гладкий. Да нет же, - конечно, Пират: и шерсть его
коричневая, и подпалина на груди белая, вот и ухо левое разорванное".
- Пиратушка, миленький мой! Чего же ты сердишься-то на меня, глупый?..
Пират вдруг перестал рычать, подошел к старику, осторожно обнюхал его
одежду и завилял хвостом. В ту же минуту на крыльце показался дворник,
громадный рыжий детина в красной канаусовой рубахе, в белом переднике, с
метлой в руках.
- Тебе чего, старик, надобно здесь? - закричал дворник. - Иди, иди,
откедова пришел. Знаем мы вас, сирот казанских. Пиратка! Пойди сюда,
чертов сын!
Пиратка сгорбился, поджал хвост и заскулил, переводя глаза то на
дворника, то на своего хозяина. По-видимому, он был в большом затруднении,
и в его собачьей душе совершалась какая-то тяжелая борьба.
- Пиратка, сюда! - возвысил голос дворник и хлопнул себя ладонью по
ляжке, призывая собаку.
Пиратка еще раз взглянул жалобными глазами на старика, сгорбился больше
прежнего и виноватой походкой пополз к дворнику.
Старик, шатаясь, вышел на улицу.
В час ночи на спиридоновском дворе вдруг раздался Пираткин вой,
заунывный, настойчивый вой, в котором слышалось осмысленное отчаяние и
горе. Спиридонов проснулся от этих зловещих звуков, и ему стало жутко.
- Ишь ты, пес проклятый, - проворчал он, чувствуя, как у него по спине
и голове бегают мурашки, - точно смерть чью-нибудь накликает, право.
После этого Спиридонов напрасно старался заснуть
по Пиратке.
На шестой день собака прибежала с обрывком веревки на шее. Старик ей
страшно обрадовался, ласкал, целовал ее и пошел уже было в соседнюю
лавочку за хлебом и мясом для собаки, как ему на улице навстречу попался
один из молодцов Спиридонова, посланный за Пираткой.
Собаку увели.
Старик тяжело и безнадежно запил. Он потерял и сознанье, и память, и
представление о времени и месте. Сколько времени это продолжалось, он не
знал: может быть, неделю, может быть, две, может быть, целый месяц.
Смутно, точно сквозь сон, вспоминал он потом, что опять держал в своих
объятиях Пиратку, что собаку у него отнимали, что собака рвалась и
скулила. Но когда и где это было, он не мог сообразить. Он очнулся в
больнице после жестокой белой горячки. Сначала больница ему очень
понравилась: чисто так, светло, доктора на "вы" говорят, кормят хорошо.
Только мысль о Пиратке, первая здоровая мысль, пришедшая ему в голову
после нелепой, чудовищной фантасмагории запоя, не давала ему покоя.
Мало-помалу страстное желание во что бы то ни стало хоть раз увидеть
собаку так овладело стариком, что он с нетерпением ожидал выписки.
Когда он вышел из больницы, был один из тех зимних теплых дней, когда в
поле и на улице начинает пахнуть весной. Опьяненный этим пахучим,
радостным воздухом, нетвердо ступая ногами, за время болезни отвыкшими от
ходьбы, пошел он к дому Спиридонова.
Неуверенно, робко отворил он калитку и остановился в испуге. Прямо ему
навстречу грозно зарычала большая коричневая собака. Старик отступил на
два шага и вдруг весь затрясся от радости.
- Пират... Пиратушка... Родимый мой, - шептал старик, протягивая к
собаке руки.
Собака продолжала рычать, захлебываясь от злости и скаля длинные белые
зубы.
"Да, может быть, это и не Пиратка вовсе? - подумал нищий. - Ишь какой
жирный стал да гладкий. Да нет же, - конечно, Пират: и шерсть его
коричневая, и подпалина на груди белая, вот и ухо левое разорванное".
- Пиратушка, миленький мой! Чего же ты сердишься-то на меня, глупый?..
Пират вдруг перестал рычать, подошел к старику, осторожно обнюхал его
одежду и завилял хвостом. В ту же минуту на крыльце показался дворник,
громадный рыжий детина в красной канаусовой рубахе, в белом переднике, с
метлой в руках.
- Тебе чего, старик, надобно здесь? - закричал дворник. - Иди, иди,
откедова пришел. Знаем мы вас, сирот казанских. Пиратка! Пойди сюда,
чертов сын!
Пиратка сгорбился, поджал хвост и заскулил, переводя глаза то на
дворника, то на своего хозяина. По-видимому, он был в большом затруднении,
и в его собачьей душе совершалась какая-то тяжелая борьба.
- Пиратка, сюда! - возвысил голос дворник и хлопнул себя ладонью по
ляжке, призывая собаку.
Пиратка еще раз взглянул жалобными глазами на старика, сгорбился больше
прежнего и виноватой походкой пополз к дворнику.
Старик, шатаясь, вышел на улицу.
В час ночи на спиридоновском дворе вдруг раздался Пираткин вой,
заунывный, настойчивый вой, в котором слышалось осмысленное отчаяние и
горе. Спиридонов проснулся от этих зловещих звуков, и ему стало жутко.
- Ишь ты, пес проклятый, - проворчал он, чувствуя, как у него по спине
и голове бегают мурашки, - точно смерть чью-нибудь накликает, право.
После этого Спиридонов напрасно старался заснуть