с
удовольствием посмотрев на представление, не только прогоняла старика, но
еще и угрожала дальнейшими враждебными действиями.
- Ступай, ступай, не проедайся. Ишь, тоже выдумал с собакой по
трактирам шляться. Вот скажу хозяину, так он тебя и с твоей собакой
выкинет за двери.
В этих случаях старик молча надевал картуз и выходил из трактира,
сопровождаемый Пираткой, робко жавшимся к его ногам. Он шел в другой
трактир искать счастья.
Выпадали очень часто тяжелые, ненастные дни для нищего и его собаки.
Посетители все, точно сговорившись, были грубы и скучны, и старик с
Пираткой возвращались, голодные, дрожащие от холода, домой. Это были
ужасные дни. В углу сырого подвала, где старик платил полтинник в месяц за
ночлег, жались они друг к Другу, чтобы хоть немного согреться. Голод с
каждой минутой становился мучительней. Еще Пиратка был счастливей своего
хозяина. Ему иногда удавалось найти где-нибудь на заднем дворе, возле
помойной ямы, старую кость, давно уже обглоданную и с пренебрежением
брошенную другими собаками. Озираясь пугливо по сторонам, сгорбившись,
поджав хвост между ногами, он жадно хватал зубами находку, забирался в
какой-нибудь темный, недоступный конец двора и там долго грыз и лизал ее,
стараясь обмануть свой аппетит. Старику приходилось гораздо хуже. Он не
мог даже в эти тяжелые минуты одолжиться копейкой или куском хлеба у своих
соседей по подвалу. Его не любили и чуждались, может быть, за его
молчаливость, может, за неприятное сожительство с собакой, права которой
на ночлег старику приходилось ежедневно отстаивать ожесточенной руганью и
даже иногда кулаками.
Но ужаснее страданий голода были страдания нравственные. В такие
неудачные дни старик был трезв, и вся его нищенская, полная унижений и
позора жизнь восставала перед ним особенно ярко и неумолимо. Вспоминалась
и прежняя жизнь, когда он был еще не кабацким шутом и нищим, не обитателем
гнилых подвалов - этих вертепов бедности и порока, а честным тружеником и
счастливым семьянином. Случалось, целую зимнюю ночь, длинную и холодную,
лежал старый нищий без сна, с тяжелыми мыслями в голове, но страданий
своих никогда и никому он не поверял, да его и слушать бы не стали. Во
всем мире было только одно существо, привязанное к нему, это - Пиратка,
которого он нашел еще щенком, замерзающим на улице, и из жалости отогрел и
выкормил.
Зато в удачные дни оба они были сыты, а старик вдобавок пьян и, против
обыкновения, разговорчив... Но так как в этом настроении он не находил
другого слушателя, кроме Пиратки, то к нему обыкновенно и обращался с
длинными рассуждениями и рассказами.
- Ты только посмотри, Пиратка, что я за человек есть, - говорил старик,
лежа на своей плоской соломенной подстилке рядом с собакой и гладя ее. -
Пьянствуем мы с тобою, народ по кабакам смешим, нищенствуем. Так нешто это
жизнь человеческая? Нас с тобою и за людей-то никто не считает. Третьего
дня вот купец Поспелов рожу мне горчицей вымазал в трактире. Ему, понятно,
это лестно, потому что оно действительно смешно: как это у живого человека
вдруг вся его рожа горчицей вымазана? А ты думаешь, мне это весело?
Отнюдь! Может быть, у меня от этой горчицы вся душа перевернулась! Потому
что ведь не всегда же мы с тобой, дурашка, такими гнусными да пьяненькими
были. Ведь не сразу же мы себя потеряли? Ты вот спроси-ка
удовольствием посмотрев на представление, не только прогоняла старика, но
еще и угрожала дальнейшими враждебными действиями.
- Ступай, ступай, не проедайся. Ишь, тоже выдумал с собакой по
трактирам шляться. Вот скажу хозяину, так он тебя и с твоей собакой
выкинет за двери.
В этих случаях старик молча надевал картуз и выходил из трактира,
сопровождаемый Пираткой, робко жавшимся к его ногам. Он шел в другой
трактир искать счастья.
Выпадали очень часто тяжелые, ненастные дни для нищего и его собаки.
Посетители все, точно сговорившись, были грубы и скучны, и старик с
Пираткой возвращались, голодные, дрожащие от холода, домой. Это были
ужасные дни. В углу сырого подвала, где старик платил полтинник в месяц за
ночлег, жались они друг к Другу, чтобы хоть немного согреться. Голод с
каждой минутой становился мучительней. Еще Пиратка был счастливей своего
хозяина. Ему иногда удавалось найти где-нибудь на заднем дворе, возле
помойной ямы, старую кость, давно уже обглоданную и с пренебрежением
брошенную другими собаками. Озираясь пугливо по сторонам, сгорбившись,
поджав хвост между ногами, он жадно хватал зубами находку, забирался в
какой-нибудь темный, недоступный конец двора и там долго грыз и лизал ее,
стараясь обмануть свой аппетит. Старику приходилось гораздо хуже. Он не
мог даже в эти тяжелые минуты одолжиться копейкой или куском хлеба у своих
соседей по подвалу. Его не любили и чуждались, может быть, за его
молчаливость, может, за неприятное сожительство с собакой, права которой
на ночлег старику приходилось ежедневно отстаивать ожесточенной руганью и
даже иногда кулаками.
Но ужаснее страданий голода были страдания нравственные. В такие
неудачные дни старик был трезв, и вся его нищенская, полная унижений и
позора жизнь восставала перед ним особенно ярко и неумолимо. Вспоминалась
и прежняя жизнь, когда он был еще не кабацким шутом и нищим, не обитателем
гнилых подвалов - этих вертепов бедности и порока, а честным тружеником и
счастливым семьянином. Случалось, целую зимнюю ночь, длинную и холодную,
лежал старый нищий без сна, с тяжелыми мыслями в голове, но страданий
своих никогда и никому он не поверял, да его и слушать бы не стали. Во
всем мире было только одно существо, привязанное к нему, это - Пиратка,
которого он нашел еще щенком, замерзающим на улице, и из жалости отогрел и
выкормил.
Зато в удачные дни оба они были сыты, а старик вдобавок пьян и, против
обыкновения, разговорчив... Но так как в этом настроении он не находил
другого слушателя, кроме Пиратки, то к нему обыкновенно и обращался с
длинными рассуждениями и рассказами.
- Ты только посмотри, Пиратка, что я за человек есть, - говорил старик,
лежа на своей плоской соломенной подстилке рядом с собакой и гладя ее. -
Пьянствуем мы с тобою, народ по кабакам смешим, нищенствуем. Так нешто это
жизнь человеческая? Нас с тобою и за людей-то никто не считает. Третьего
дня вот купец Поспелов рожу мне горчицей вымазал в трактире. Ему, понятно,
это лестно, потому что оно действительно смешно: как это у живого человека
вдруг вся его рожа горчицей вымазана? А ты думаешь, мне это весело?
Отнюдь! Может быть, у меня от этой горчицы вся душа перевернулась! Потому
что ведь не всегда же мы с тобой, дурашка, такими гнусными да пьяненькими
были. Ведь не сразу же мы себя потеряли? Ты вот спроси-ка