том числе и я, тогда тринадцатилетний мальчишка, работавший на пяти
инструментах в семье музыкальных клоунов Джеретти.
Я хорошо помню это утро. В пустом цирке было полутемно. Свет падал
только сверху из стеклянного кумпола. Ольга в простой камлотовой юбочке, в
серых чулочках репетировала с Альбертом. Мы, шестеро Джеретти, сидели,
дожидаясь своей очереди, в первом ряду паркета.
Ольге все не задавался один номер. Она должна была, стоя на панно,
сделать подряд два пируэта, а затем прыжок в обруч. Всего четыре темпа
короткого лошадиного галопа: пируэт, пируэт, выдержка, прыжок. Но вот
бывают же такие несчастные дни, когда самая пустячная работа не ладится и
не ладится. Ольге никак не удавалось найти темп для прыжка, все она
собиралась сделать его то немножко раньше, то немножко позже, а ведь скок
лошади - это непреложный закон. И вот только она соберет свое тело для
прыжка и даже согнет ноги в коленях, как чувствует, что не то, не выходит,
и делает рукою знак шталмейстеру: отведи обруч!
И так несколько кругов. Альберт не волнуется и не сердится. Он знает,
что оставить номер недоделанным никак нельзя. Это тоже закон цирка: в
следующий раз будет втрое труднее сделать. Альберт только звончее щелкает
шамбарьерным бичом и настойчивее посылает Ольгу отрывистым: "Allez!" - и
еще и еще круг за кругом делает лошадь, а Ольга все больше теряет
уверенность и спокойствие... Мне становится ее жалко до слез. Альберт
кажется мне мучителем.
И вот один быстрый момент. Я слышу повелительное, толкающее, точно
удар, allez! - и одновременно вижу, как тонкий конец шамбарьера обвился
вокруг стройной Ольгиной икры и дернулся назад. Ольга громко и коротко
закричала. Вот так: а! - и в ту же секунду легко прыгнула в обруч и опять
стала на панно. Вот в этот-то момент я вытащил из кармана мой, только что
купленный, ценою бог знает каких свирепых сбережений, перочинный ножик. Но
напрасно я старался открыть лезвие, обломав ноготь большого пальца в узкой
выемке. Пружина была нова, еще не расходилась и упорно не хотела
поддаваться моим усилиям. И, конечно, только эта заминка спасла жизнь
милому, доброму Альберту Суру. Пока я возился с ножиком, за это время моя
тринадцатилетняя итальянская кровь перестала бурлить и клокотать. Ко мне
вернулось сознание. Ведь надо сказать, что вкус, цвет и запах таких тонких
блюд, как шамбарьер или рейтпейч, мне уже были знакомы с самых ранних
детских дней. Но напрасно в публике и в цирковых романах ходит ошибочное
мнение, что у нас будто бы учителя истязают учеников. Ведь для мальчишек
нет более соблазнительного занятия, чем прыгать, скакать, кувыркаться,
бороться и вообще побеждать закон притяжения. Однако в цирковых номерах
бывает порою и жутковато и страшновато. Надо сделать то-то или то-то.
Момент нерешимости, колебания... и вдруг тебя ожгло по задушке... Боль
моментально заглушает трусость. Остается только приказание и желание ему
повиноваться. Номер сделан так легко, точно ты раскусил орех. А учитель
гладит всей пятерней твое мокрое лицо и говорит сразу на трех языках:
- Bravo, schon, bambino! [Браво, прекрасно, мальчик! (фр., нем., ит.)]
Всю эту науку я, конечно, знал в совершенстве, но поставьте и себя на
мое место: обожаемую, недосягаемую богиню - вдруг хлыстом по ноге? Чье
юное сердце это вытерпит? Лучше уж хлестни лишний раз меня!
А
инструментах в семье музыкальных клоунов Джеретти.
Я хорошо помню это утро. В пустом цирке было полутемно. Свет падал
только сверху из стеклянного кумпола. Ольга в простой камлотовой юбочке, в
серых чулочках репетировала с Альбертом. Мы, шестеро Джеретти, сидели,
дожидаясь своей очереди, в первом ряду паркета.
Ольге все не задавался один номер. Она должна была, стоя на панно,
сделать подряд два пируэта, а затем прыжок в обруч. Всего четыре темпа
короткого лошадиного галопа: пируэт, пируэт, выдержка, прыжок. Но вот
бывают же такие несчастные дни, когда самая пустячная работа не ладится и
не ладится. Ольге никак не удавалось найти темп для прыжка, все она
собиралась сделать его то немножко раньше, то немножко позже, а ведь скок
лошади - это непреложный закон. И вот только она соберет свое тело для
прыжка и даже согнет ноги в коленях, как чувствует, что не то, не выходит,
и делает рукою знак шталмейстеру: отведи обруч!
И так несколько кругов. Альберт не волнуется и не сердится. Он знает,
что оставить номер недоделанным никак нельзя. Это тоже закон цирка: в
следующий раз будет втрое труднее сделать. Альберт только звончее щелкает
шамбарьерным бичом и настойчивее посылает Ольгу отрывистым: "Allez!" - и
еще и еще круг за кругом делает лошадь, а Ольга все больше теряет
уверенность и спокойствие... Мне становится ее жалко до слез. Альберт
кажется мне мучителем.
И вот один быстрый момент. Я слышу повелительное, толкающее, точно
удар, allez! - и одновременно вижу, как тонкий конец шамбарьера обвился
вокруг стройной Ольгиной икры и дернулся назад. Ольга громко и коротко
закричала. Вот так: а! - и в ту же секунду легко прыгнула в обруч и опять
стала на панно. Вот в этот-то момент я вытащил из кармана мой, только что
купленный, ценою бог знает каких свирепых сбережений, перочинный ножик. Но
напрасно я старался открыть лезвие, обломав ноготь большого пальца в узкой
выемке. Пружина была нова, еще не расходилась и упорно не хотела
поддаваться моим усилиям. И, конечно, только эта заминка спасла жизнь
милому, доброму Альберту Суру. Пока я возился с ножиком, за это время моя
тринадцатилетняя итальянская кровь перестала бурлить и клокотать. Ко мне
вернулось сознание. Ведь надо сказать, что вкус, цвет и запах таких тонких
блюд, как шамбарьер или рейтпейч, мне уже были знакомы с самых ранних
детских дней. Но напрасно в публике и в цирковых романах ходит ошибочное
мнение, что у нас будто бы учителя истязают учеников. Ведь для мальчишек
нет более соблазнительного занятия, чем прыгать, скакать, кувыркаться,
бороться и вообще побеждать закон притяжения. Однако в цирковых номерах
бывает порою и жутковато и страшновато. Надо сделать то-то или то-то.
Момент нерешимости, колебания... и вдруг тебя ожгло по задушке... Боль
моментально заглушает трусость. Остается только приказание и желание ему
повиноваться. Номер сделан так легко, точно ты раскусил орех. А учитель
гладит всей пятерней твое мокрое лицо и говорит сразу на трех языках:
- Bravo, schon, bambino! [Браво, прекрасно, мальчик! (фр., нем., ит.)]
Всю эту науку я, конечно, знал в совершенстве, но поставьте и себя на
мое место: обожаемую, недосягаемую богиню - вдруг хлыстом по ноге? Чье
юное сердце это вытерпит? Лучше уж хлестни лишний раз меня!
А