гущу. Однако у меня хватило
мужества лежать в таком неудобном положении, чтобы не всполошить глухаря.
Я лежал и слышал, как надо мною булькают подымающиеся из болота пузырьки,
чувствовал, как вонючая влага медленно просачивается за борт и в рукава
моей свитки... К счастью, глухарь недолго испытывал мое терпение. Когда он
заиграл, я быстро вскочил и утвердился на кочке. В следующую песню я
побежал дальше.
С каждой перебежкой песня становилась все яснее и яснее. Теперь я не
только слышал хорошо оба колена, но даже различал между ними какой-то
новый странный звук, какое-то глухое и быстрое фырканье. Наконец я
остановился. Я слышал, что глухарь играет где-то совсем близко, над самой
моей головой, на одной из шести или семи сосен, обступивших почти
правильным кругом кочку, на которой я стоял. Под песню я поднял голову
вверх и стал жадно всматриваться в густые шапки сосен. Но или ночь была
еще слишком темна, или мой глаз недостаточно зорок, - я ничего не различал
в этих черных массах перепутавшихся ветвей.
А глухарь все играл и играл не переставая одну песнь за другой. Он так
разгорячился, что окончательно забыл об осторожности: он уже не чокал, а
начинал прямо с дроби и, едва окончив одну песню, тотчас же принимался за
другую. Никогда в жизни, ни раньше, ни впоследствии, не слыхал я ничего
более странного, загадочного и волнующего, чем эти металлические, жесткие
звуки. В них чувствуется что-то допотопное, что-то принадлежащее давно
исчезнувшим формациям, когда птицы и звери чудовищного вида перекликались
страшными голосами в таинственных первобытных лесах...
Мне показалось, что в ветвях ближайшего дерева шевельнулось что-то
черное. Это "что-то" могло быть и сучком и птицей, но мое воображение
уверило меня, что это глухарь. Выждав песню, я дрожащими руками взвел
курок и прицелился... Ноги у меня тряслись от волнения, а сердце так
колотилось в груди, что стук его, казалось, разносился по всему лесу.
Глухарь заиграл снова. Я потянул собачку. Как загремел, как загрохотал
после моего выстрела проснувшийся лес!.. По всей его громадной площади
пронеслось эхо, разбиваясь о деревья на тысячи медленно стихающих
отзвуков, и еще долго-долго глухо гудело и рокотало оно где-то далеко на
опушке... С дерева дождем посыпалась сбитая выстрелом хвоя. Должно быть,
она обсыпала и глухаря, потому что он на несколько секунд прекратил песню,
но потом, точно рассердившись на внезапную помеху, заиграл с новым
ожесточением.
Тотчас же после своего выстрела я услышал сзади себя, в очень далеком
расстоянии, выстрел Трофимовой шестилинейной одностволки, - характерный,
долгий, глухой, подобный пушечному, выстрел. "Этот-то уж, наверно, не
промахнулся", - подумал я и почувствовал, что в сердце моем шевельнулась
охотничья зависть.
Рассвет близился. В воздухе стало холоднее и сырее. Опять прокричали
журавли, и опять отозвались на их крик лесные обитатели: звонко затрещала
желна, меланхолически застонала горлица, где-то послышалось робкое и
нежное болботание тетерева, пичужки с легким писком завозились в кустах.
А я все стоял, не решаясь стрелять в другой раз, и мной уже начинали
овладевать скука и утомление. Вдруг со стороны Трофима раздался второй
выстрел. Что-то шевельнулось вверху над моей головой. Я поднял глаза и
почти в том самом месте, куда только что стрелял,
мужества лежать в таком неудобном положении, чтобы не всполошить глухаря.
Я лежал и слышал, как надо мною булькают подымающиеся из болота пузырьки,
чувствовал, как вонючая влага медленно просачивается за борт и в рукава
моей свитки... К счастью, глухарь недолго испытывал мое терпение. Когда он
заиграл, я быстро вскочил и утвердился на кочке. В следующую песню я
побежал дальше.
С каждой перебежкой песня становилась все яснее и яснее. Теперь я не
только слышал хорошо оба колена, но даже различал между ними какой-то
новый странный звук, какое-то глухое и быстрое фырканье. Наконец я
остановился. Я слышал, что глухарь играет где-то совсем близко, над самой
моей головой, на одной из шести или семи сосен, обступивших почти
правильным кругом кочку, на которой я стоял. Под песню я поднял голову
вверх и стал жадно всматриваться в густые шапки сосен. Но или ночь была
еще слишком темна, или мой глаз недостаточно зорок, - я ничего не различал
в этих черных массах перепутавшихся ветвей.
А глухарь все играл и играл не переставая одну песнь за другой. Он так
разгорячился, что окончательно забыл об осторожности: он уже не чокал, а
начинал прямо с дроби и, едва окончив одну песню, тотчас же принимался за
другую. Никогда в жизни, ни раньше, ни впоследствии, не слыхал я ничего
более странного, загадочного и волнующего, чем эти металлические, жесткие
звуки. В них чувствуется что-то допотопное, что-то принадлежащее давно
исчезнувшим формациям, когда птицы и звери чудовищного вида перекликались
страшными голосами в таинственных первобытных лесах...
Мне показалось, что в ветвях ближайшего дерева шевельнулось что-то
черное. Это "что-то" могло быть и сучком и птицей, но мое воображение
уверило меня, что это глухарь. Выждав песню, я дрожащими руками взвел
курок и прицелился... Ноги у меня тряслись от волнения, а сердце так
колотилось в груди, что стук его, казалось, разносился по всему лесу.
Глухарь заиграл снова. Я потянул собачку. Как загремел, как загрохотал
после моего выстрела проснувшийся лес!.. По всей его громадной площади
пронеслось эхо, разбиваясь о деревья на тысячи медленно стихающих
отзвуков, и еще долго-долго глухо гудело и рокотало оно где-то далеко на
опушке... С дерева дождем посыпалась сбитая выстрелом хвоя. Должно быть,
она обсыпала и глухаря, потому что он на несколько секунд прекратил песню,
но потом, точно рассердившись на внезапную помеху, заиграл с новым
ожесточением.
Тотчас же после своего выстрела я услышал сзади себя, в очень далеком
расстоянии, выстрел Трофимовой шестилинейной одностволки, - характерный,
долгий, глухой, подобный пушечному, выстрел. "Этот-то уж, наверно, не
промахнулся", - подумал я и почувствовал, что в сердце моем шевельнулась
охотничья зависть.
Рассвет близился. В воздухе стало холоднее и сырее. Опять прокричали
журавли, и опять отозвались на их крик лесные обитатели: звонко затрещала
желна, меланхолически застонала горлица, где-то послышалось робкое и
нежное болботание тетерева, пичужки с легким писком завозились в кустах.
А я все стоял, не решаясь стрелять в другой раз, и мной уже начинали
овладевать скука и утомление. Вдруг со стороны Трофима раздался второй
выстрел. Что-то шевельнулось вверху над моей головой. Я поднял глаза и
почти в том самом месте, куда только что стрелял,