Ольга между тем делала круг за кругом, пируэт за пируэтом, прыжок за
прыжком, все свободнее, легче и веселее, и теперь ее быстрые, точно
птичьи, крики: "А!" - звучали радостно. Я был в восторге. Я не утерпел и
стал аплодировать. Но Альберт, чуть-чуть скосив на меня глаза, показал мне
издали хлыст. На репетициях полагается присутствующим молчание. Хлопать в
ладоши - обязанность публики.
Потом Альберт скомандовал:
- Баста!
Большая, белая, в гречке, лошадь первая схватила приказание и перешла в
ленивый казенный шаг. Ольга вся в поту села боком на панно, свесив свои
волшебные ножки.
Альберт, быстро ковыляя, подошел к ней, взял ее обеими руками за талию
и легко, как пушинку, поставил ее на тырсу манежа. А она, смеясь и
радуясь, взяла его руку и поцеловала. Это - благодарность ученицы учителю.
Я уже рассказывал, синьор Алессандро, о том, какая замечательная
артистка Ольга Сур. Но у меня не хватило бы сил описать, как она была
мила, добра и прекрасна. Теперь-то я понимаю, что в нее были влюблены все:
и весь состав цирка, и все его посетители, и весь город Киев, - словом,
все, все, не исключая и меня, тринадцатилетнего поросенка. Однако
влюбленность такого мальчишки ничего в себе дурного не таит. Так любит
брат старшую сестру, сын молодую и красивую мать, ученик самого мелкого
класса ученика выпускного класса, который безбоязненно курит и щиплет на
верхней губе вырастающий пух первого уса.
Но как же я мог догадаться, что в Ольгу влюблен - и влюблен навеки -
м-сье Пьер, незаметный артист из униформы. В цирковом порядке он был почти
ничто. Им, например, затыкали конец вечера: оркестр играет галоп в бешеном
темпе, а артист вольтижирует. Но вы понимаете сами: последний номер,
публика уже встает, надевает шубы и шляпы, торопится выйти до толкотни...
Где же ей глядеть на заключительный вольтиж? Мы-то, цирковые, понимали,
как отчетлива и смела была работа Пьера, но, извините, публика никогда и
ничего не понимает в нашем искусстве.
Также иногда в понедельник, в среду или в пятницу, в так называемые
"пустые" дни, выпускали Пьера работать на туго натянутом корабельном
канате; старый номер, никого не удивляющий даже в Италии, в этой родине
цирка, где цирковую работу любят и понимают. Но мы, цирковые, стоя за
униформой, этого номера никогда не пропускали. Десять сальто-мортале на
канате с балансиром в руках - это не шутка. Этого, пожалуй, кроме Пьера,
никто бы не мог сделать в мире.
Устраивался иногда в цирке, чаще всего в рождественские и масленичные
дни, так, для потехи градена, общий конкурс прыганья. Принимали в нем
участие почти все артисты: униформы, клоуны и шталмейстеры - все, кто умел
крутить в воздухе сальто-мортале. Укреплялась на высоте второго яруса,
около входа, гибкая длинная доска в виде трамплина, а на середине манежа
постилался большой матрас. Вот мы и прыгали все по очереди, а с каждым
туром матрас отодвигался все дальше от трамплина, и с каждым разом
выходили из игры один за другим соперники, у которых не хватало мужества
или просто мускулов. Так представьте себе: Пьер всегда побеждал и
оставался один для последнего прыжка, который он делал чуть не во всю
длину манежного диаметра!
Теперь вы видите, что был он артистом первоклассным, а для цирка очень
ценным и полезным. Однако судьба осудила его на полную безвестность. Ведь
с
прыжком, все свободнее, легче и веселее, и теперь ее быстрые, точно
птичьи, крики: "А!" - звучали радостно. Я был в восторге. Я не утерпел и
стал аплодировать. Но Альберт, чуть-чуть скосив на меня глаза, показал мне
издали хлыст. На репетициях полагается присутствующим молчание. Хлопать в
ладоши - обязанность публики.
Потом Альберт скомандовал:
- Баста!
Большая, белая, в гречке, лошадь первая схватила приказание и перешла в
ленивый казенный шаг. Ольга вся в поту села боком на панно, свесив свои
волшебные ножки.
Альберт, быстро ковыляя, подошел к ней, взял ее обеими руками за талию
и легко, как пушинку, поставил ее на тырсу манежа. А она, смеясь и
радуясь, взяла его руку и поцеловала. Это - благодарность ученицы учителю.
Я уже рассказывал, синьор Алессандро, о том, какая замечательная
артистка Ольга Сур. Но у меня не хватило бы сил описать, как она была
мила, добра и прекрасна. Теперь-то я понимаю, что в нее были влюблены все:
и весь состав цирка, и все его посетители, и весь город Киев, - словом,
все, все, не исключая и меня, тринадцатилетнего поросенка. Однако
влюбленность такого мальчишки ничего в себе дурного не таит. Так любит
брат старшую сестру, сын молодую и красивую мать, ученик самого мелкого
класса ученика выпускного класса, который безбоязненно курит и щиплет на
верхней губе вырастающий пух первого уса.
Но как же я мог догадаться, что в Ольгу влюблен - и влюблен навеки -
м-сье Пьер, незаметный артист из униформы. В цирковом порядке он был почти
ничто. Им, например, затыкали конец вечера: оркестр играет галоп в бешеном
темпе, а артист вольтижирует. Но вы понимаете сами: последний номер,
публика уже встает, надевает шубы и шляпы, торопится выйти до толкотни...
Где же ей глядеть на заключительный вольтиж? Мы-то, цирковые, понимали,
как отчетлива и смела была работа Пьера, но, извините, публика никогда и
ничего не понимает в нашем искусстве.
Также иногда в понедельник, в среду или в пятницу, в так называемые
"пустые" дни, выпускали Пьера работать на туго натянутом корабельном
канате; старый номер, никого не удивляющий даже в Италии, в этой родине
цирка, где цирковую работу любят и понимают. Но мы, цирковые, стоя за
униформой, этого номера никогда не пропускали. Десять сальто-мортале на
канате с балансиром в руках - это не шутка. Этого, пожалуй, кроме Пьера,
никто бы не мог сделать в мире.
Устраивался иногда в цирке, чаще всего в рождественские и масленичные
дни, так, для потехи градена, общий конкурс прыганья. Принимали в нем
участие почти все артисты: униформы, клоуны и шталмейстеры - все, кто умел
крутить в воздухе сальто-мортале. Укреплялась на высоте второго яруса,
около входа, гибкая длинная доска в виде трамплина, а на середине манежа
постилался большой матрас. Вот мы и прыгали все по очереди, а с каждым
туром матрас отодвигался все дальше от трамплина, и с каждым разом
выходили из игры один за другим соперники, у которых не хватало мужества
или просто мускулов. Так представьте себе: Пьер всегда побеждал и
оставался один для последнего прыжка, который он делал чуть не во всю
длину манежного диаметра!
Теперь вы видите, что был он артистом первоклассным, а для цирка очень
ценным и полезным. Однако судьба осудила его на полную безвестность. Ведь
с