себя жидкий снег.
- Трофим, - шепнул я, дернув за рукав лесника. - Теперь я...
Но он грубо вырвал у меня руку и укоризненно замотал головой. И только
тогда, когда глухарь опять зачастил и перешел в дробь, Трофим резко
обернулся ко мне и закричал:
- Можно говорить только под песню. Постойте!
Дождавшись еще одной дроби, он прибавил так же громко и торопливо:
- Помните: целься под песню, заряжай под песню, стреляй под песню...
Наконец во время третьей дроби он сказал уже более спокойно:
- Захотите кашлять - ждите песню. Ну... идите.
Глухарь тотчас же заиграл в четвертый раз. Я ринулся вперед. В то же
время побежал и Трофим, но не за мной, а в противоположную сторону. Таким
образом, в пять перебежек мы потеряли друг друга, и я остался один.
У меня так сильно колотилось сердце и так дрожали ноги, что я решился
пропустить несколько песен, чтобы оправиться. Тут я расслышал совершенно
ясно и второе колено. Чистая дробь незаметно и быстро переходит в сплошной
жесткий и резкий звук, похожий скорее на скрежет, чем на шипенье, и
напоминающий звук, происходящий от трения двух металлических поверхностей.
Этот скрежет продолжается недолго - секунды четыре, - но зато в эти
секунды глухарь абсолютно ничего не видит и не слышит, потому что плотно
зажмуривает глаза, а уши у него герметически закупориваются отростками
челюстных костей. В эти секунды можно выпалить из пушки в расстоянии
четверти аршина от его головы: он не обратит на выстрел никакого внимания
и все-таки докончит свое колено. Уже много времени спустя я узнал, что все
эти звуки глухарь производит своим кривым и твердым клювом. Глухарь -
единственная птица, у которой нет языка, но зато огромная полость его рта
представляет собою прекраснейший резонатор. Начиная песню, он ударяет
верхнею частью клюва о нижнюю. Ударит и прислушается. Потом еще ударит и
еще прислушается, и ударяет все чаще и чаще, пока не переходит в дробь.
Тогда глухарь уже не в силах остановиться. В диком любовном экстазе он
трет одной челюстью о другую, ожесточенно скрежещет ими и забывает в эти
мгновения об опасности, и о многочисленных врагах, и о мудром
благоразумии, и решительно обо всем на свете.
В то время, когда я отдыхал, глухарь вдруг перестал играть и молчал,
должно быть, минут с десять. Потом он чокнул один раз, но - тихо,
осторожно, как будто бы нехотя, и опять замолчал на несколько минут, затем
чокнул другой раз, уже сильнее и громче, еще немного погодя чокнул два
раза, затем опять два, зачастил, заторопился и, будучи не в силах
остановиться, перешел во второе колено. Согласно наставлению Щербатого, я
пропустил первую песню. Глухарь тотчас же, почти без перерыва, заиграл
вторую, и я побежал вперед.
Ровная покатость, по которой мне до сих пор приходилось бежать, перешла
в низменное водянистое болото, поросшее редким сосновым лесом. Изредка
попадалась редкая ольха и осина и приземистые кусты можжевельника.
Одинокие кочки, покрытые мягким мохом и брусникой, торчали кое-где из-под
тонкого и хрупкого утреннего ледка, затянувшего за ночь болото. Мне не
всегда удавалось попадать ногами на эти кочки, и я обрывался, уходя в
грязь по пояс. Бахилы мои налились водою и страшно отяжелели. Один раз,
вытаскивая ноги из болота, я не удержал равновесия и, пробив телом тонкий
лед, упал ничком прямо в вязкую и холодную
- Трофим, - шепнул я, дернув за рукав лесника. - Теперь я...
Но он грубо вырвал у меня руку и укоризненно замотал головой. И только
тогда, когда глухарь опять зачастил и перешел в дробь, Трофим резко
обернулся ко мне и закричал:
- Можно говорить только под песню. Постойте!
Дождавшись еще одной дроби, он прибавил так же громко и торопливо:
- Помните: целься под песню, заряжай под песню, стреляй под песню...
Наконец во время третьей дроби он сказал уже более спокойно:
- Захотите кашлять - ждите песню. Ну... идите.
Глухарь тотчас же заиграл в четвертый раз. Я ринулся вперед. В то же
время побежал и Трофим, но не за мной, а в противоположную сторону. Таким
образом, в пять перебежек мы потеряли друг друга, и я остался один.
У меня так сильно колотилось сердце и так дрожали ноги, что я решился
пропустить несколько песен, чтобы оправиться. Тут я расслышал совершенно
ясно и второе колено. Чистая дробь незаметно и быстро переходит в сплошной
жесткий и резкий звук, похожий скорее на скрежет, чем на шипенье, и
напоминающий звук, происходящий от трения двух металлических поверхностей.
Этот скрежет продолжается недолго - секунды четыре, - но зато в эти
секунды глухарь абсолютно ничего не видит и не слышит, потому что плотно
зажмуривает глаза, а уши у него герметически закупориваются отростками
челюстных костей. В эти секунды можно выпалить из пушки в расстоянии
четверти аршина от его головы: он не обратит на выстрел никакого внимания
и все-таки докончит свое колено. Уже много времени спустя я узнал, что все
эти звуки глухарь производит своим кривым и твердым клювом. Глухарь -
единственная птица, у которой нет языка, но зато огромная полость его рта
представляет собою прекраснейший резонатор. Начиная песню, он ударяет
верхнею частью клюва о нижнюю. Ударит и прислушается. Потом еще ударит и
еще прислушается, и ударяет все чаще и чаще, пока не переходит в дробь.
Тогда глухарь уже не в силах остановиться. В диком любовном экстазе он
трет одной челюстью о другую, ожесточенно скрежещет ими и забывает в эти
мгновения об опасности, и о многочисленных врагах, и о мудром
благоразумии, и решительно обо всем на свете.
В то время, когда я отдыхал, глухарь вдруг перестал играть и молчал,
должно быть, минут с десять. Потом он чокнул один раз, но - тихо,
осторожно, как будто бы нехотя, и опять замолчал на несколько минут, затем
чокнул другой раз, уже сильнее и громче, еще немного погодя чокнул два
раза, затем опять два, зачастил, заторопился и, будучи не в силах
остановиться, перешел во второе колено. Согласно наставлению Щербатого, я
пропустил первую песню. Глухарь тотчас же, почти без перерыва, заиграл
вторую, и я побежал вперед.
Ровная покатость, по которой мне до сих пор приходилось бежать, перешла
в низменное водянистое болото, поросшее редким сосновым лесом. Изредка
попадалась редкая ольха и осина и приземистые кусты можжевельника.
Одинокие кочки, покрытые мягким мохом и брусникой, торчали кое-где из-под
тонкого и хрупкого утреннего ледка, затянувшего за ночь болото. Мне не
всегда удавалось попадать ногами на эти кочки, и я обрывался, уходя в
грязь по пояс. Бахилы мои налились водою и страшно отяжелели. Один раз,
вытаскивая ноги из болота, я не удержал равновесия и, пробив телом тонкий
лед, упал ничком прямо в вязкую и холодную