плечи. Порою прямо передо мной, в аршине от моего лица, вдруг
вырастает черный толстый ствол дерева. Я останавливаюсь, отшатываюсь в
испуге и протягиваю вперед руки... но пальцы мои встречают все тот же
непроницаемый для глаз, пропитанный тьмою воздух.
- Идите, идите, паныч, - ободряет меня Щербатый. - Тут недалеко...
всего полторы версты... Можно бы было... О, черт!..
Я слышу, как он падает куда-то вниз, ломая сухой валежник, и как потом
его тело с размаху бултыхает в воду. Мной овладевает дикий, эгоистический
страх и какая-то растерянная, беспомощная, тоскливая озлобленность. Мне
кажется, что, если я сделаю еще хоть один шаг среди этой грозной темноты,
я тоже полечу в глубокую, холодную и грязную трясину.
- В яму угодил! - говорит откуда-то снизу Щербатый, и я слышу, как он,
вылезая, отфыркивается и топчется ногами по грязи. - Держитесь левее,
паныч, левее... Идите на меня... вот так... И как это я в нее так ловко
нацелился? Ведь, кажись, добре знаю. В эту самую яму в позапрошлом году
лось попал, весною. Так и подох в ней, не мог выкарабкаться.
Его спокойствие передается и мне, и опять я бреду, ощупывая, как
слепец, руками воздух и прислушиваясь к шагам лесника.
- Много ли осталось, Трофим?
- Осталось? Да еще с версту будет. Нет, не будет с версту... Меньше...
Будет еще с три четверти.
Чтобы обмануть свое нетерпение, я начинаю считать шаги. "Отсчитаю хоть
пятьсот шагов, - думаю я, - тогда уж самые пустяки останутся". И я уже
успеваю насчитать более двухсот, как вдруг наталкиваюсь на спину
остановившегося Щербатого.
- Чего ты стал, Трофим?
- Тут полегче надо, паныч. Будем речонку переходить.
Я слышу, как быстротекущая вода бурлит и плещется вокруг Трофимовых
сапог, и тотчас же чувствую, что и я сам постепенно вхожу в воду, которая
упруго и яростно бьется о мои ноги. Разлившаяся лесная речонка неглубока,
но она так стремительно несется вниз по крутому косогору, что я принужден
волочить ноги по дну из опасения быть сбитым течением. По временам я
попадаю на более глубокие места и каждый раз, внезапно погружаясь в них,
чувствую, как у меня от испуга дыхание пересекается быстрым и коротким
вздохом. Мне немного жутко, потому что самой воды я в темноте не вижу, но
со всех сторон, далеко вокруг себя, я слышу ее торопливое журчанье,
таинственные всплески и гневный ропот...
Наконец мы выходим на плотный, упругий песчаный берег. Я только теперь
замечаю, что ночь немного посветлела, - замечаю потому, что смутно вижу
спину шагающего впереди Трофима и неясные очертания сосен. Трофим на ходу
поворачивает ко мне голову и шепчет:
- Ну, паныч, идите потихоньку, не шумите. Сейчас придем на токовище.
"Он" еще с вечера уселся на место, а теперь проснулся и слушает...
- А скоро он начнет? - спрашиваю я также шепотом.
- Тес... тихонько!.. Сперва журавли заиграют.
Теперь мы подвигаемся медленно, шаг за шагом. Под ногами у нас узенькая
лесная тропинка, обледенелая и скользкая. Трофим идет совсем бесшумно в
своих легких лыковых постолах, но я то и дело наступаю на какие-то веточки
и сучки, и мне кажется, что их треск оглушительно разносится по всему
лесу.
Трофим останавливается и, не оборачиваясь, подзывает меня к себе рукою.
Я подхожу. Он наклоняется к моему уху и шепчет так тихо, что я с трудом
разбираю слова:
- Здесь станем. Не ворошитесь, паныч.
вырастает черный толстый ствол дерева. Я останавливаюсь, отшатываюсь в
испуге и протягиваю вперед руки... но пальцы мои встречают все тот же
непроницаемый для глаз, пропитанный тьмою воздух.
- Идите, идите, паныч, - ободряет меня Щербатый. - Тут недалеко...
всего полторы версты... Можно бы было... О, черт!..
Я слышу, как он падает куда-то вниз, ломая сухой валежник, и как потом
его тело с размаху бултыхает в воду. Мной овладевает дикий, эгоистический
страх и какая-то растерянная, беспомощная, тоскливая озлобленность. Мне
кажется, что, если я сделаю еще хоть один шаг среди этой грозной темноты,
я тоже полечу в глубокую, холодную и грязную трясину.
- В яму угодил! - говорит откуда-то снизу Щербатый, и я слышу, как он,
вылезая, отфыркивается и топчется ногами по грязи. - Держитесь левее,
паныч, левее... Идите на меня... вот так... И как это я в нее так ловко
нацелился? Ведь, кажись, добре знаю. В эту самую яму в позапрошлом году
лось попал, весною. Так и подох в ней, не мог выкарабкаться.
Его спокойствие передается и мне, и опять я бреду, ощупывая, как
слепец, руками воздух и прислушиваясь к шагам лесника.
- Много ли осталось, Трофим?
- Осталось? Да еще с версту будет. Нет, не будет с версту... Меньше...
Будет еще с три четверти.
Чтобы обмануть свое нетерпение, я начинаю считать шаги. "Отсчитаю хоть
пятьсот шагов, - думаю я, - тогда уж самые пустяки останутся". И я уже
успеваю насчитать более двухсот, как вдруг наталкиваюсь на спину
остановившегося Щербатого.
- Чего ты стал, Трофим?
- Тут полегче надо, паныч. Будем речонку переходить.
Я слышу, как быстротекущая вода бурлит и плещется вокруг Трофимовых
сапог, и тотчас же чувствую, что и я сам постепенно вхожу в воду, которая
упруго и яростно бьется о мои ноги. Разлившаяся лесная речонка неглубока,
но она так стремительно несется вниз по крутому косогору, что я принужден
волочить ноги по дну из опасения быть сбитым течением. По временам я
попадаю на более глубокие места и каждый раз, внезапно погружаясь в них,
чувствую, как у меня от испуга дыхание пересекается быстрым и коротким
вздохом. Мне немного жутко, потому что самой воды я в темноте не вижу, но
со всех сторон, далеко вокруг себя, я слышу ее торопливое журчанье,
таинственные всплески и гневный ропот...
Наконец мы выходим на плотный, упругий песчаный берег. Я только теперь
замечаю, что ночь немного посветлела, - замечаю потому, что смутно вижу
спину шагающего впереди Трофима и неясные очертания сосен. Трофим на ходу
поворачивает ко мне голову и шепчет:
- Ну, паныч, идите потихоньку, не шумите. Сейчас придем на токовище.
"Он" еще с вечера уселся на место, а теперь проснулся и слушает...
- А скоро он начнет? - спрашиваю я также шепотом.
- Тес... тихонько!.. Сперва журавли заиграют.
Теперь мы подвигаемся медленно, шаг за шагом. Под ногами у нас узенькая
лесная тропинка, обледенелая и скользкая. Трофим идет совсем бесшумно в
своих легких лыковых постолах, но я то и дело наступаю на какие-то веточки
и сучки, и мне кажется, что их треск оглушительно разносится по всему
лесу.
Трофим останавливается и, не оборачиваясь, подзывает меня к себе рукою.
Я подхожу. Он наклоняется к моему уху и шепчет так тихо, что я с трудом
разбираю слова:
- Здесь станем. Не ворошитесь, паныч.