а ними следом кинулись. А я тем временем - шмыг и
проскочил во внутрь. Что греха таить, пьяненький я в ту пору был, а потому
и храбрый, а на счастье и полиции кругом не случилось. Да-с. Вошел я в
собор, да так, знаете, к полу и прирос. В дрожь меня кинуло. Стоит она на
высоте, точно парит в воздухе, непорочная, чистая, прекрасная, и глаза
большие такие, ясные, кроткие, прямо на меня в упор смотрят, но не
гневно... Нет! Смотрят печально так, жалостно. О господи! А я-то нетрезвый,
гаденький, грязный, в отрепьях, только из вертепа вырвался... Жутко мне
сделалось, а глаз отвести не могу... И вдруг меня точно толкнуло что-то.
"Боже мой, - думаю я, - да ведь это моя мечта, ведь этот самый идеал я
носил в душе, когда она еще была чиста, ведь и я мог бы создать что-нибудь
похожее на этот божественный образ". Страшный это был момент, господин
Савинов. Страшный потому, что я вдруг сразу необычайно ясно понял, ощутил и
измерил ту глубину, в которую я полетел вверх тормашками... Заплакал я...
Ну, конечно, подошел сторож. "Тебе чего здесь нужно, босяк, пьяная морда?"
Мигом выволок меня из собора и с лестницы. А я... что же мне еще
оставалось? Нарезался я в этот день, как скотина, и все ревел. Потом
подняли меня без памяти... ночевал я в участке. Эх! и говорить-то гадко!
Савинов слушал, не перебивая, эту горькую, отрывистую речь, и все больше и
больше стеснялось его сердце болезненным состраданием к этому несчастному
человеку. Через какой длинный ряд унижений и нравственных пыток должен был
он пройти, прежде чем очутиться на улице в своем холщовом пиджачке и
разодранных панталонах? А ведь в нем, без сомнения, погиб огромный
самобытный талант. Савинову вдруг вспомнился отзыв об Ильине, еще в
тогдашнее академическое время, одного старого, пунктуального, заматерелого
в классических традициях профессора: "Из этого Ильина талантище так и прет.
Ни с каким масштабом к нему не подойдешь", - говорил обыкновенно профессор.
И это мнение безмолвно разделяла вся - обыкновенно так жадно ревнивая к
успеху - злоязычная среда товарищей художников. В то время, когда другие
робко шли за великими мастерами, в Ильине уже намечался крупными чертами
оригинальный, свежий талант, вырабатывающий свои убеждения, свои приемы,
свой рисунок и свое понимание натуры. Он как будто бы на целую голову стоял
выше своих сверстников. К нему прислушивались, ему подражали, его
удивительные работы привлекали всеобщее внимание. Около него уже
образовался небольшой кружок новаторов, презиравших всякие "измы",
направления и школы и требовавших от искусства безграничной широты замысла
и смелости исполнения. Однако в вожаки партии Ильин никогда не лез; он был
слишком скромен, мягок и застенчив для этого. Жизнь он вел суровую, почти
спартанскую, и отдавался работе с каким-то священным упоением. Правда, были
и в то время в академии бездарные работяги, которые отсутствие таланта
заменяли раболепством перед профессорами и упорной, нечеловеческой
усидчивостью. Они возбуждали в товарищах жалость и презрение. Но к Ильину,
к его аскетическому образу жизни, к его изумительному трудолюбию, к его
отчужденности от безалаберной художнической богемы все относились с
внимательным почтением. Чувствовалось, что он не хочет разбрасывать даром
своих огромных сил, а посвящает их исключительно на служение искусству.
Савинов помнил, каким шумом была встречена на конкурсной выставке картина
Ильина "Праздник у Степана Разина". Весь художественный Петербург сбегался
см
проскочил во внутрь. Что греха таить, пьяненький я в ту пору был, а потому
и храбрый, а на счастье и полиции кругом не случилось. Да-с. Вошел я в
собор, да так, знаете, к полу и прирос. В дрожь меня кинуло. Стоит она на
высоте, точно парит в воздухе, непорочная, чистая, прекрасная, и глаза
большие такие, ясные, кроткие, прямо на меня в упор смотрят, но не
гневно... Нет! Смотрят печально так, жалостно. О господи! А я-то нетрезвый,
гаденький, грязный, в отрепьях, только из вертепа вырвался... Жутко мне
сделалось, а глаз отвести не могу... И вдруг меня точно толкнуло что-то.
"Боже мой, - думаю я, - да ведь это моя мечта, ведь этот самый идеал я
носил в душе, когда она еще была чиста, ведь и я мог бы создать что-нибудь
похожее на этот божественный образ". Страшный это был момент, господин
Савинов. Страшный потому, что я вдруг сразу необычайно ясно понял, ощутил и
измерил ту глубину, в которую я полетел вверх тормашками... Заплакал я...
Ну, конечно, подошел сторож. "Тебе чего здесь нужно, босяк, пьяная морда?"
Мигом выволок меня из собора и с лестницы. А я... что же мне еще
оставалось? Нарезался я в этот день, как скотина, и все ревел. Потом
подняли меня без памяти... ночевал я в участке. Эх! и говорить-то гадко!
Савинов слушал, не перебивая, эту горькую, отрывистую речь, и все больше и
больше стеснялось его сердце болезненным состраданием к этому несчастному
человеку. Через какой длинный ряд унижений и нравственных пыток должен был
он пройти, прежде чем очутиться на улице в своем холщовом пиджачке и
разодранных панталонах? А ведь в нем, без сомнения, погиб огромный
самобытный талант. Савинову вдруг вспомнился отзыв об Ильине, еще в
тогдашнее академическое время, одного старого, пунктуального, заматерелого
в классических традициях профессора: "Из этого Ильина талантище так и прет.
Ни с каким масштабом к нему не подойдешь", - говорил обыкновенно профессор.
И это мнение безмолвно разделяла вся - обыкновенно так жадно ревнивая к
успеху - злоязычная среда товарищей художников. В то время, когда другие
робко шли за великими мастерами, в Ильине уже намечался крупными чертами
оригинальный, свежий талант, вырабатывающий свои убеждения, свои приемы,
свой рисунок и свое понимание натуры. Он как будто бы на целую голову стоял
выше своих сверстников. К нему прислушивались, ему подражали, его
удивительные работы привлекали всеобщее внимание. Около него уже
образовался небольшой кружок новаторов, презиравших всякие "измы",
направления и школы и требовавших от искусства безграничной широты замысла
и смелости исполнения. Однако в вожаки партии Ильин никогда не лез; он был
слишком скромен, мягок и застенчив для этого. Жизнь он вел суровую, почти
спартанскую, и отдавался работе с каким-то священным упоением. Правда, были
и в то время в академии бездарные работяги, которые отсутствие таланта
заменяли раболепством перед профессорами и упорной, нечеловеческой
усидчивостью. Они возбуждали в товарищах жалость и презрение. Но к Ильину,
к его аскетическому образу жизни, к его изумительному трудолюбию, к его
отчужденности от безалаберной художнической богемы все относились с
внимательным почтением. Чувствовалось, что он не хочет разбрасывать даром
своих огромных сил, а посвящает их исключительно на служение искусству.
Савинов помнил, каким шумом была встречена на конкурсной выставке картина
Ильина "Праздник у Степана Разина". Весь художественный Петербург сбегался
см