бщая студия с одним тоже
русским, Курбатовым. Он был пейзажист, - милый человек и необыкновенно
талантливый. Царство ему небесное (Ильин перекрестился): в первый же месяц,
как приехал в Россию, умер от скоротечной чахотки... Счастливец!.. Ну-с,
завязались у нас кое-какие знакомства с тамошним народишком, стали нами как
будто интересоваться, оценили нас. В студии всегда, бывало, разные людишки
болтаются. Сперва больше свой брат художник, а потом повалила и публика:
знатные иностранцы и всякие путешественники. Даже один герцог какой-то
посетил, ей-богу, не вру, Иван Григорьевич.
И вот однажды получаю я через комиссионера две визитных карточки. Какой-то
князь Дуз-Хацимовский, женераль ан ретре^2, с женой Натальей Фаддеевной
очень обо мне наслышаны, горят желанием видеть мою замечательную картину и
потому покорнейше просят, не найду ли я возможным быть дома от двенадцати
до двух часов. Я предупредительно соглашаюсь. В назначенное время являются.
Генерал ничего себе - солидный генерал, басит, растягивает слова и
отторбучивает нижнюю губу. Усы нафиксатуарены, яркий галстук, однако видно,
что ножки сильно пошаливают. Он меня, конечно, "обласкал" и обещал
покровительство. На нее я сначала не обратил внимания, потому что меня все
заговаривал генерал. Вижу только - худая, гибкая, с великолепными рыжими
волосами. Покамест я перед его превосходительством расшаркивался, она всђ
мои альбомы с эскизами рассматривала. Нехорошая это привычка, нескромная -
все равно что в чужую записную книжку заглядывать, - ну, да что же
поделаешь - терпи! Потом вдруг подзывает меня к себе. "Мсье Ильин, вы,
должно быть, никогда не были влюблены?" Я оторопел. "Почему вы так думаете,
мадам?" - "В вашем альбоме я не нашла следов любви". Я недоумеваю еще
больше: "Виноват, какие же это следы?" - "Да мало ли какие: на каждой
странице один и тот же профиль, одни и те же инициалы, строчки, написанные
женской рукой... Ну? Права я или нет?"
И поглядела на меня. Знаете, Иван Григорьевич, - странная вещь: я лицо ее
совершенно - ну, совсем-таки забыл, и никак не могу его себе представить,
даже не знаю, была ли она дурна или хороша собою, а этот взгляд вот как
теперь вижу. Бесстыжий, понимаете ли, открыто бесстыжий, и хищный, и
насмешливый, и манящий, до безумия манящий. И вся она, как вино, бросилась
мне в голову со своим змеиным телом, с рыжими волосами, с каким-то пряным
запахом духов. И почувствовал я, что с этого момента "кончено мое земное
странствие..."
А она все смотрит и глазами играет. "Я, говорит, сама немного рисую. Вы мне
позволите иногда запросто заходить к вам посмотреть и поучиться? Папочка,
ты позволишь?" Это она к генералу. Папочка позволяет с добродушной
снисходительностью взрослого к капризу ребенка. "Ну, так я завтра зайду в
это же время. Жаль, что вашего товарища в эти часы не бывает, я бы с ним
охотно познакомилась". Ведь какова дерзость-то, Иван Григорьевич! Я ей об
товарище решительно ни словечка не сказал, а она вдруг: "Жаль, что в эти
часы не бывает". Да еще подчеркивает так, что и глухой понял бы и догадался
на другой день убрать товарища куда-нибудь подальше.
И пошло писать! Подхватило меня, как соломинку ураганом, и понесло. Другой
бы на моем месте остановился, а меня мое анахоретство сгубило. Нет у таких,
как я, ни конца, ни краю! Все в этом проклятом водовороте пропало: и силы
непочатые, и честь, и здоровье, и талант. Не прошло и двух недель, как я
перед ней пресмыкался гадом ползучим, за одну ул
русским, Курбатовым. Он был пейзажист, - милый человек и необыкновенно
талантливый. Царство ему небесное (Ильин перекрестился): в первый же месяц,
как приехал в Россию, умер от скоротечной чахотки... Счастливец!.. Ну-с,
завязались у нас кое-какие знакомства с тамошним народишком, стали нами как
будто интересоваться, оценили нас. В студии всегда, бывало, разные людишки
болтаются. Сперва больше свой брат художник, а потом повалила и публика:
знатные иностранцы и всякие путешественники. Даже один герцог какой-то
посетил, ей-богу, не вру, Иван Григорьевич.
И вот однажды получаю я через комиссионера две визитных карточки. Какой-то
князь Дуз-Хацимовский, женераль ан ретре^2, с женой Натальей Фаддеевной
очень обо мне наслышаны, горят желанием видеть мою замечательную картину и
потому покорнейше просят, не найду ли я возможным быть дома от двенадцати
до двух часов. Я предупредительно соглашаюсь. В назначенное время являются.
Генерал ничего себе - солидный генерал, басит, растягивает слова и
отторбучивает нижнюю губу. Усы нафиксатуарены, яркий галстук, однако видно,
что ножки сильно пошаливают. Он меня, конечно, "обласкал" и обещал
покровительство. На нее я сначала не обратил внимания, потому что меня все
заговаривал генерал. Вижу только - худая, гибкая, с великолепными рыжими
волосами. Покамест я перед его превосходительством расшаркивался, она всђ
мои альбомы с эскизами рассматривала. Нехорошая это привычка, нескромная -
все равно что в чужую записную книжку заглядывать, - ну, да что же
поделаешь - терпи! Потом вдруг подзывает меня к себе. "Мсье Ильин, вы,
должно быть, никогда не были влюблены?" Я оторопел. "Почему вы так думаете,
мадам?" - "В вашем альбоме я не нашла следов любви". Я недоумеваю еще
больше: "Виноват, какие же это следы?" - "Да мало ли какие: на каждой
странице один и тот же профиль, одни и те же инициалы, строчки, написанные
женской рукой... Ну? Права я или нет?"
И поглядела на меня. Знаете, Иван Григорьевич, - странная вещь: я лицо ее
совершенно - ну, совсем-таки забыл, и никак не могу его себе представить,
даже не знаю, была ли она дурна или хороша собою, а этот взгляд вот как
теперь вижу. Бесстыжий, понимаете ли, открыто бесстыжий, и хищный, и
насмешливый, и манящий, до безумия манящий. И вся она, как вино, бросилась
мне в голову со своим змеиным телом, с рыжими волосами, с каким-то пряным
запахом духов. И почувствовал я, что с этого момента "кончено мое земное
странствие..."
А она все смотрит и глазами играет. "Я, говорит, сама немного рисую. Вы мне
позволите иногда запросто заходить к вам посмотреть и поучиться? Папочка,
ты позволишь?" Это она к генералу. Папочка позволяет с добродушной
снисходительностью взрослого к капризу ребенка. "Ну, так я завтра зайду в
это же время. Жаль, что вашего товарища в эти часы не бывает, я бы с ним
охотно познакомилась". Ведь какова дерзость-то, Иван Григорьевич! Я ей об
товарище решительно ни словечка не сказал, а она вдруг: "Жаль, что в эти
часы не бывает". Да еще подчеркивает так, что и глухой понял бы и догадался
на другой день убрать товарища куда-нибудь подальше.
И пошло писать! Подхватило меня, как соломинку ураганом, и понесло. Другой
бы на моем месте остановился, а меня мое анахоретство сгубило. Нет у таких,
как я, ни конца, ни краю! Все в этом проклятом водовороте пропало: и силы
непочатые, и честь, и здоровье, и талант. Не прошло и двух недель, как я
перед ней пресмыкался гадом ползучим, за одну ул