ться на яркую, полную
движения народную сцену.
- Пардон, мусью! - раздался вдруг над ухом Савинова хриплый мужской голос,
и в лицо художнику пахнул такой букет перегорелого вина, что он невольно
остановился и отшатнулся.
Перед ним стоял мужчина в рваном холщовом летнем пиджаке, в разорванных на
коленях панталонах и в опорках на босу ногу, еще не старый, но уже согнутый
той обычной согбенностью бродяг и нищих, которая приобретается от привычки
постоянно ежиться на холоде, тесно прижимая руки к бокам и груди. Лицо у
него было испитое, пухлое и розовое, шире книзу, с набрякшими веками над
вылинявшими, мокрыми глазами, с потресканными и раздутыми губами, с
нечистой, свалявшейся в одну сторону черной бородой. Этот человек держал в
руках рваную шапку. Черные спутанные волосы беспорядочно падали ему на лоб.
- Пардон, мусью! - продолжал он трагической интонацией и возвышенным языком
"интеллигентного" нищего, - обращаюсь к вам не как презренный бродяга, а
как некогда благородный и порядочный человек. Не откажите во имя
человеколюбия уделить несколько сантимов на обед бывшему стипендиату
Императорской академии художеств. Поверьте честному слову, мусью, -
продолжал оборванец, следя жадными глазами за тем, как Савинов достает из
кармана кошелек, - что только злая ирония судьбы заставляет меня
протягивать руку за помощью. Бывшая надежда артистического мира и...
уличный нищий - согласитесь, контраст поистине ужасный...
Чуть заметная добродушная усмешка тронула бескровные губы Савинова.
- Так вы были в академии? В каком же году?
Оборванец вдруг принял комически гордую позу.
- В 187*-м, милостивый государь, окончил оную! - воскликнул он с пафосом и
с силою ударил себя кулаком в грудь. - А в 187*-м был отправлен на казенный
счет в Италию-с.
Савинов пристальнее взглянул в лицо нищего: и протянул ему несколько мелких
серебряных монет.
- Охотно верю вам, что вы были в академии, - сказал он со свойственной ему
мягкой улыбкой. - Только, видите ли... вам не совсем бы удобно было
говорить мне об этом, потому что я сам... окончил академию годом позже вас,
но... должен признаться, что не видел вас ни разу.
Глаза оборванца вдруг забегали по сторонам, пухлое лицо из розового
сделалось красным и сразу все покрылось мелкими каплями пота.
- Вы мне не верите? - прошептал он, низко опуская голову. - Моя фамилия
Ильин. Никифор Ильин.
- Ильин! - воскликнул Савинов так громко, что проходившая в это время
какая-то дама вздрогнула и обернулась. - Батюшки, да ведь я вас теперь
совсем узнал. Что же это с вами, голубчик?
Только теперь Савинов дал себе отчет в том, что несколько минут тому назад
ему на мгновение мелькнуло в лице оборванца что-то знакомое. И тотчас же, с
присущей художникам яркостью зрительной памяти, перед ним всплыл тот
момент, когда он в первый раз увидел Ильина. Академическая курилка,
слоистые облака сизого табачного дыма, в котором движутся неясные силуэты,
сплошной говор, смех... Кто-то торопливо толкает Савинова под локоть и
шепчет: "Смотри, смотри... вон у подоконника стоит Ильин: черный, с
длинными волосами. Теперь глядит в нашу сторону". Савинов быстро
оборачивается и видит худощавую, гибкую фигуру, небрежно облокотившуюся на
подоконник, бледное лицо, живописную гриву длинных волос, чуть-чуть
пробивающиеся усы и бородку и пару чудных темных глаз. Ильин слушает
какого-то коротенького краснощекого толстяка, и эти великолепные выпуклые
блестящие глаза искрятся умом, вниманием и
движения народную сцену.
- Пардон, мусью! - раздался вдруг над ухом Савинова хриплый мужской голос,
и в лицо художнику пахнул такой букет перегорелого вина, что он невольно
остановился и отшатнулся.
Перед ним стоял мужчина в рваном холщовом летнем пиджаке, в разорванных на
коленях панталонах и в опорках на босу ногу, еще не старый, но уже согнутый
той обычной согбенностью бродяг и нищих, которая приобретается от привычки
постоянно ежиться на холоде, тесно прижимая руки к бокам и груди. Лицо у
него было испитое, пухлое и розовое, шире книзу, с набрякшими веками над
вылинявшими, мокрыми глазами, с потресканными и раздутыми губами, с
нечистой, свалявшейся в одну сторону черной бородой. Этот человек держал в
руках рваную шапку. Черные спутанные волосы беспорядочно падали ему на лоб.
- Пардон, мусью! - продолжал он трагической интонацией и возвышенным языком
"интеллигентного" нищего, - обращаюсь к вам не как презренный бродяга, а
как некогда благородный и порядочный человек. Не откажите во имя
человеколюбия уделить несколько сантимов на обед бывшему стипендиату
Императорской академии художеств. Поверьте честному слову, мусью, -
продолжал оборванец, следя жадными глазами за тем, как Савинов достает из
кармана кошелек, - что только злая ирония судьбы заставляет меня
протягивать руку за помощью. Бывшая надежда артистического мира и...
уличный нищий - согласитесь, контраст поистине ужасный...
Чуть заметная добродушная усмешка тронула бескровные губы Савинова.
- Так вы были в академии? В каком же году?
Оборванец вдруг принял комически гордую позу.
- В 187*-м, милостивый государь, окончил оную! - воскликнул он с пафосом и
с силою ударил себя кулаком в грудь. - А в 187*-м был отправлен на казенный
счет в Италию-с.
Савинов пристальнее взглянул в лицо нищего: и протянул ему несколько мелких
серебряных монет.
- Охотно верю вам, что вы были в академии, - сказал он со свойственной ему
мягкой улыбкой. - Только, видите ли... вам не совсем бы удобно было
говорить мне об этом, потому что я сам... окончил академию годом позже вас,
но... должен признаться, что не видел вас ни разу.
Глаза оборванца вдруг забегали по сторонам, пухлое лицо из розового
сделалось красным и сразу все покрылось мелкими каплями пота.
- Вы мне не верите? - прошептал он, низко опуская голову. - Моя фамилия
Ильин. Никифор Ильин.
- Ильин! - воскликнул Савинов так громко, что проходившая в это время
какая-то дама вздрогнула и обернулась. - Батюшки, да ведь я вас теперь
совсем узнал. Что же это с вами, голубчик?
Только теперь Савинов дал себе отчет в том, что несколько минут тому назад
ему на мгновение мелькнуло в лице оборванца что-то знакомое. И тотчас же, с
присущей художникам яркостью зрительной памяти, перед ним всплыл тот
момент, когда он в первый раз увидел Ильина. Академическая курилка,
слоистые облака сизого табачного дыма, в котором движутся неясные силуэты,
сплошной говор, смех... Кто-то торопливо толкает Савинова под локоть и
шепчет: "Смотри, смотри... вон у подоконника стоит Ильин: черный, с
длинными волосами. Теперь глядит в нашу сторону". Савинов быстро
оборачивается и видит худощавую, гибкую фигуру, небрежно облокотившуюся на
подоконник, бледное лицо, живописную гриву длинных волос, чуть-чуть
пробивающиеся усы и бородку и пару чудных темных глаз. Ильин слушает
какого-то коротенького краснощекого толстяка, и эти великолепные выпуклые
блестящие глаза искрятся умом, вниманием и