в самом деле выглянул
из-за абажура), и вижу, что вам хочется спросить меня: "Как дошла ты до
жизни такой?" Только деликатность не позволяет... Правда ведь? А?
Ха-ха-ха...
- Поверьте, что я не хочу быть нескромным, - вежливо возразил Савинов.
- Ну, что там за нескромность... со мной-то? Да, кроме того, мне и самому
хочется рассказать. Почем знать, может быть, вы, когда все узнаете, не
презрение ко мне почувствуете, как к попрошайке уличному, а пожалеете... Ту
конетр^1... как это дальше? Ну, да черт с ним, все равно... Слушайте мою
исповедь, господин Савинов.
Ильин поискал глазами пепельницу и, не найдя ее, потихоньку, чтобы не видел
Савинов, потушил папиросу об ножку стула и спрятал окурок из вежливости в
карман.
- Как это пишут смешно в романах: "В зале воцарилась мертвая тишина.
Полковник закурил свою трубку, провел рукой по длинным седым усам и, глядя
на огонь камина, начал..." Так ведь? Ха-ха-ха...
Он отрывисто рассмеялся, потом помолчал несколько секунд, и, когда опять
начал говорить, в его голосе совсем неожиданно послышались горькие,
грустные, искренние ноты.
- Замотала меня женщина, Иван Григорьевич. Женщина - и моя собственная
глупость. Вы, может, Слышали, каков я в академии был? Одно слово -
анахорет. Только в искусство да в труд и верил. Этого сочинителя, что
сказал, будто гений может озарять голову безумца, гуляки праздного, я бы
тогда, кажется, на части разорвал... Как лошадь работал...
- У вас был замечательный талант, Ильин, - мягко вставил Савинов.
- Был! Верно! - Ильин горячо ударил себя в грудь кулаком. - И я знаю, что
был. Я в себя всех больше верил. В звезду свою верил, черт побери!
Совершенства добивался. Всего себя этому проклятому искусству закабалил.
Кошачьей колбасой питался, идиот, на чердаках мерз. Другие умней были: тот
- иллюстрации, тот - виньеточки, тот - карикатурки... У них веселье,
попойки, на острова поехали, женщины, Хохот, а я сижу, завернувшись поверх
пальто в одеяло, и теорию перспективы изучаю. Трогательно!.. Виньеточки-то
за позор считал. Как же, помилуйте, унижение искусства, профанация!..
Ильин опять рассмеялся, но смех перешел в спазматический кашель, который
длился минут пять. Отдышавшись, он продолжал:
- Отправили меня в Рим. Ведь вы там, конечно, были, Иван Григорьевич?
Господи, красота-то, красота какая! Воздух прозрачный, небо синее-синее,
краски на всем такие сочные, горы, платаны, развалины... хорошо! На что уж
я всегда был лют на работу, а тут прямо осатанел. Бегаю целый день по
галереям и по дворцам, копирую стариков, набрасываю этюды, пишу с натуры.
Удивительно, как на это одного человека хватало. При этом, заметьте, паек
самый скудный - кусок хлеба с сыром овечьим и стакан доброй старой воды,
вот и все.
Потом, однако, угомонился, в русло вошел, стал подыскивать сюжет для
картины. И нашел. Знаете, в этом роде, который нынче называют символическим
(мне ведь тоже время от времени нет-нет да попадет в руки клочок газеты).
Вообразите себе ниву, созревшую, спелую ниву, но всю истоптанную во
вчерашнем сражении. Брезжит раннее утро, на востоке янтарная полоса, луна
побледнела... А на ниве лужи крови, обломки оружия, трупы человечьи и
лошадиные, вдали мерцают огни лагеря... И вот среди этой крови и этого
ужаса медленно плывет туманная фигура Христа, с опущенной вниз головой и
опечаленным ликом... Недурно ведь? А?
- Хорошо. Очень хорошо! - искренно воскликнул Савинов.
- Начал я работать. А у меня в то время была о
из-за абажура), и вижу, что вам хочется спросить меня: "Как дошла ты до
жизни такой?" Только деликатность не позволяет... Правда ведь? А?
Ха-ха-ха...
- Поверьте, что я не хочу быть нескромным, - вежливо возразил Савинов.
- Ну, что там за нескромность... со мной-то? Да, кроме того, мне и самому
хочется рассказать. Почем знать, может быть, вы, когда все узнаете, не
презрение ко мне почувствуете, как к попрошайке уличному, а пожалеете... Ту
конетр^1... как это дальше? Ну, да черт с ним, все равно... Слушайте мою
исповедь, господин Савинов.
Ильин поискал глазами пепельницу и, не найдя ее, потихоньку, чтобы не видел
Савинов, потушил папиросу об ножку стула и спрятал окурок из вежливости в
карман.
- Как это пишут смешно в романах: "В зале воцарилась мертвая тишина.
Полковник закурил свою трубку, провел рукой по длинным седым усам и, глядя
на огонь камина, начал..." Так ведь? Ха-ха-ха...
Он отрывисто рассмеялся, потом помолчал несколько секунд, и, когда опять
начал говорить, в его голосе совсем неожиданно послышались горькие,
грустные, искренние ноты.
- Замотала меня женщина, Иван Григорьевич. Женщина - и моя собственная
глупость. Вы, может, Слышали, каков я в академии был? Одно слово -
анахорет. Только в искусство да в труд и верил. Этого сочинителя, что
сказал, будто гений может озарять голову безумца, гуляки праздного, я бы
тогда, кажется, на части разорвал... Как лошадь работал...
- У вас был замечательный талант, Ильин, - мягко вставил Савинов.
- Был! Верно! - Ильин горячо ударил себя в грудь кулаком. - И я знаю, что
был. Я в себя всех больше верил. В звезду свою верил, черт побери!
Совершенства добивался. Всего себя этому проклятому искусству закабалил.
Кошачьей колбасой питался, идиот, на чердаках мерз. Другие умней были: тот
- иллюстрации, тот - виньеточки, тот - карикатурки... У них веселье,
попойки, на острова поехали, женщины, Хохот, а я сижу, завернувшись поверх
пальто в одеяло, и теорию перспективы изучаю. Трогательно!.. Виньеточки-то
за позор считал. Как же, помилуйте, унижение искусства, профанация!..
Ильин опять рассмеялся, но смех перешел в спазматический кашель, который
длился минут пять. Отдышавшись, он продолжал:
- Отправили меня в Рим. Ведь вы там, конечно, были, Иван Григорьевич?
Господи, красота-то, красота какая! Воздух прозрачный, небо синее-синее,
краски на всем такие сочные, горы, платаны, развалины... хорошо! На что уж
я всегда был лют на работу, а тут прямо осатанел. Бегаю целый день по
галереям и по дворцам, копирую стариков, набрасываю этюды, пишу с натуры.
Удивительно, как на это одного человека хватало. При этом, заметьте, паек
самый скудный - кусок хлеба с сыром овечьим и стакан доброй старой воды,
вот и все.
Потом, однако, угомонился, в русло вошел, стал подыскивать сюжет для
картины. И нашел. Знаете, в этом роде, который нынче называют символическим
(мне ведь тоже время от времени нет-нет да попадет в руки клочок газеты).
Вообразите себе ниву, созревшую, спелую ниву, но всю истоптанную во
вчерашнем сражении. Брезжит раннее утро, на востоке янтарная полоса, луна
побледнела... А на ниве лужи крови, обломки оружия, трупы человечьи и
лошадиные, вдали мерцают огни лагеря... И вот среди этой крови и этого
ужаса медленно плывет туманная фигура Христа, с опущенной вниз головой и
опечаленным ликом... Недурно ведь? А?
- Хорошо. Очень хорошо! - искренно воскликнул Савинов.
- Начал я работать. А у меня в то время была о