ется, ниже
уха. Шапка от этого у него сдвинулась и упала на землю, но он не стал ее
разыскивать. Он все целовал похолодевшие щеки девушки и шептал, как в
бреду:
- Леночка, я люблю, люблю...
- Не надо, - сказала она тоже шепотом, и он по этому шепоту отыскал
губы. - Не надо... Пустите меня... пуст...
Милые, такие пылающие, полудетские, наивные, неумелые губы! Когда он ее
целовал, она не сопротивлялась, но и не отвечала на поцелуи и вздыхала
как-то особенно трогательно - часто, глубоко и покорно. А у него по щекам
бежали, холодя их, слезы восторга. И когда он, отрываясь от ее губ,
подымал глаза кверху, то звезды, осыпавшие липовые ветви, плясали,
двоились и расплывались серебряными пятнами, преломляясь сквозь слезы.
- Леночка... Люблю...
- Оставьте меня...
- Леночка!
И вдруг она воскликнула неожиданно сердито:
- Да пустите же меня, гадкий мальчишка! Вот увидите, вот я все, все,
все маме расскажу. Непременно!
Она ничего маме не рассказала, но с этой ночи уже больше никогда не
оставалась одна с Возницыным. А там подошло и лето...
- А помните, Елена Владимировна, как в одну прекрасную пасхальную ночь
двое молодых людей целовались около калитки церковного дома? - спросил
Возницын.
- Ничего я не помню... Гадкий мальчишка, - ответила она, мило смеясь. -
Однако смотрите-ка, сюда идет моя дочь. Я вас сейчас познакомлю...
Леночка, это Николай Иваныч Возницын, мой старый-старый друг, друг моего
детства. А это моя Леночка. Ей теперь как раз столько лет, сколько было
мне в одну пасхальную ночь...
- Леночка большая и Леночка маленькая, - сказал Возницын.
- Нет. Леночка старенькая и Леночка молодая, - возразила спокойно, без
горечи, Львова.
Леночка была очень похожа на мать, но рослее и красивее, чем та в свои
девические годы. Рыжие волосы матери перешли у нее в цвет каленого ореха с
металлическим оттенком, темные брови были тонкого и смелого рисунка, но
рот носил чувственный и грубоватый оттенок, хотя был свеж и прелестен.
Девушка заинтересовалась плавучими маяками, и Возницын объяснил ей их
устройство и цель. Потом он заговорил о неподвижных маяках, о глубине
Черного моря, о водолазных работах, о крушениях пароходов. Он умел
прекрасно рассказывать, в девушка слушала его, дыша полуоткрытым ртом, не
сводя с него глаз.
А он... чем больше он глядел на нее, тем больше его сердце
заволакивалось мягкой и светлой грустью - сострадательной к себе,
радостной к ней, к этой новой Леночке, и тихой благодарностью к прежней.
Это было именно то самое чувство, которого он так жаждал в Москве, только
светлое, почти совсем очищенное от себялюбия.
И когда девушка отошла от них, чтобы посмотреть на Херсонесский
монастырь, он взял руку Леночки-старшей и осторожно поцеловал ее.
- Нет, жизнь все-таки мудра, и надо подчиняться ее законам, - сказал он
задумчиво. - И кроме того, жизнь прекрасна. Она - вечное воскресение из
мертвых. Вот мы уйдем с вами, разрушимся, исчезнем, но из нашего ума,
вдохновения и таланта вырастут, как из праха, новая Леночка и новый Коля
Возницын... Все связано, все сцеплено. Я уйду, но я же и останусь. Надо
только любить жизнь и покоряться ей. Мы все живем вместе - и мертвые и
воскресающие.
Он еще раз наклонился, чтобы поцеловать ее руку, а она нежно поцеловала
его в сильно серебрящийся висок. И когда они после эт
уха. Шапка от этого у него сдвинулась и упала на землю, но он не стал ее
разыскивать. Он все целовал похолодевшие щеки девушки и шептал, как в
бреду:
- Леночка, я люблю, люблю...
- Не надо, - сказала она тоже шепотом, и он по этому шепоту отыскал
губы. - Не надо... Пустите меня... пуст...
Милые, такие пылающие, полудетские, наивные, неумелые губы! Когда он ее
целовал, она не сопротивлялась, но и не отвечала на поцелуи и вздыхала
как-то особенно трогательно - часто, глубоко и покорно. А у него по щекам
бежали, холодя их, слезы восторга. И когда он, отрываясь от ее губ,
подымал глаза кверху, то звезды, осыпавшие липовые ветви, плясали,
двоились и расплывались серебряными пятнами, преломляясь сквозь слезы.
- Леночка... Люблю...
- Оставьте меня...
- Леночка!
И вдруг она воскликнула неожиданно сердито:
- Да пустите же меня, гадкий мальчишка! Вот увидите, вот я все, все,
все маме расскажу. Непременно!
Она ничего маме не рассказала, но с этой ночи уже больше никогда не
оставалась одна с Возницыным. А там подошло и лето...
- А помните, Елена Владимировна, как в одну прекрасную пасхальную ночь
двое молодых людей целовались около калитки церковного дома? - спросил
Возницын.
- Ничего я не помню... Гадкий мальчишка, - ответила она, мило смеясь. -
Однако смотрите-ка, сюда идет моя дочь. Я вас сейчас познакомлю...
Леночка, это Николай Иваныч Возницын, мой старый-старый друг, друг моего
детства. А это моя Леночка. Ей теперь как раз столько лет, сколько было
мне в одну пасхальную ночь...
- Леночка большая и Леночка маленькая, - сказал Возницын.
- Нет. Леночка старенькая и Леночка молодая, - возразила спокойно, без
горечи, Львова.
Леночка была очень похожа на мать, но рослее и красивее, чем та в свои
девические годы. Рыжие волосы матери перешли у нее в цвет каленого ореха с
металлическим оттенком, темные брови были тонкого и смелого рисунка, но
рот носил чувственный и грубоватый оттенок, хотя был свеж и прелестен.
Девушка заинтересовалась плавучими маяками, и Возницын объяснил ей их
устройство и цель. Потом он заговорил о неподвижных маяках, о глубине
Черного моря, о водолазных работах, о крушениях пароходов. Он умел
прекрасно рассказывать, в девушка слушала его, дыша полуоткрытым ртом, не
сводя с него глаз.
А он... чем больше он глядел на нее, тем больше его сердце
заволакивалось мягкой и светлой грустью - сострадательной к себе,
радостной к ней, к этой новой Леночке, и тихой благодарностью к прежней.
Это было именно то самое чувство, которого он так жаждал в Москве, только
светлое, почти совсем очищенное от себялюбия.
И когда девушка отошла от них, чтобы посмотреть на Херсонесский
монастырь, он взял руку Леночки-старшей и осторожно поцеловал ее.
- Нет, жизнь все-таки мудра, и надо подчиняться ее законам, - сказал он
задумчиво. - И кроме того, жизнь прекрасна. Она - вечное воскресение из
мертвых. Вот мы уйдем с вами, разрушимся, исчезнем, но из нашего ума,
вдохновения и таланта вырастут, как из праха, новая Леночка и новый Коля
Возницын... Все связано, все сцеплено. Я уйду, но я же и останусь. Надо
только любить жизнь и покоряться ей. Мы все живем вместе - и мертвые и
воскресающие.
Он еще раз наклонился, чтобы поцеловать ее руку, а она нежно поцеловала
его в сильно серебрящийся висок. И когда они после эт