-----
Ocr, проверка: | Читальный зал |
--------------------------------
Впервые опубликоавнно в газете "Волынь", 1897, ‘ 178, 5 октября. Стр. 219.
"Северная пчела" - политическая и литературная газета, выходившая в
Петербурге в 1825--1864 годы.
--------------------------------
Я необыкновенно живо помню этот длинный декабрьский вечер. Я сидел у
круглого обеденного стола и при ярком свете висячей лампы читал толстый
истрепанный том "Северной пчелы", тот самый милый мне по воспоминаниям том,
который я непременно каждый раз заставал и терпеливо прочитывал с начала до
конца, приезжая на рождественские каникулы в Ружичную. Дядя Василий
Филиппович сидел против меня в низком и глубоком кожаном кресле, протянув
вдоль ковровой скамеечки свои подагрические ноги, обвернутые одеялом
тигрового цвета. Его лицо оставалось в тени; только страшные белые усищи и
трубка между ними попали в светлый круг и рисовались чрезвычайно отчетливо.
Иногда я отрывался от книги и прислушивался к метели, разгулявшейся на
дворе. Всегда есть что-то ужасное, какая-то угрюмая и злобная угроза в этих
звуках, начинающихся глухим рыданием, восходящих по хроматической гамме до
пронзительного визга и опять спускающихся вниз. А деревья в это время
качаются и гудят своими вершинами, ветер свистит и плачет в трубах, и при
каждом новом порыве бури кажется, будто кто-то бросает в ставни горсти
мелкого сухого снега. И, когда я прислушивался к этому дьявольскому
концерту, моя мысль невольно останавливалась на том, что вот я сижу теперь
в ветхом помещичьем доме, затерянном среди унылых снежных равнин, сижу глаз
на глаз с дряхлым, больным стариком, далеко от города, от привычного
общества, и мне начинало казаться, что никогда, никогда уж больше не
окончится это завывание вьюги, и эта длительная тоска, и однозвучный ход
маятника...
- Ты говоришь - случайности, - произнес вдруг Василий Филиппович, грузно
повертываясь в своем кресле и заслоняясь рукой от света, - а ты знаешь ли,
что жизнь иногда возьмет да удерет такую шутку, что никакой твой романист
ничего подобного не придумает?..
Я сначала не понял, к чему относилось это восклицание, но потом вспомнил,
что у нас за обедом был разговор о безбрежности книжного вымысла, и спросил:
- Почему вы вдруг об этом заговорили, дядя?
- Да так себе... сижу я вот теперь... тихо кругом... на дворе погода... ну
и того, знаешь, разная старина в голову лезет... Припомнился мне один
случай, вот я и сказал...
Дядя замолчал и долго с томительным кряхтеньем укутывал больные ноги. Потом
он начал:
- Собрались мы раз у ротмистра фон Ашенберга на именины. Было дело зимой. А
мы, надо тебе сказать, то есть наш N-ский гусарский полк только что
воротился тогда из венгерской кампании, и начальство нас расквартировало по
омерзительным деревушкам. Глушь и тоска - просто невероятные. Ездили мы,
правда, по окрестным попам, - ну, да посуди сам, что ж тут веселого?
Оставалось нам только одно - беспросветное пьянство и карты, карты и
пьянство. Так мы и положили себе за правило, что
...кто в день два раза не пьян,
Тот, извините, не улан...
Ну, так вот, Собрались мы. Во-первых, штаб-ротмистр Иванов 1-й... Теперь в
полках старики плачутся, что измельчал народ и что молодежь никуда не
годится. Так же и штаб-ротмистр Иванов 1-й на нас плакался. А надо тебе
сказать, что по летам он был самый старший офицер в полку, и все знали (и
весь полк этим гордился)
Ocr, проверка: | Читальный зал |
--------------------------------
Впервые опубликоавнно в газете "Волынь", 1897, ‘ 178, 5 октября. Стр. 219.
"Северная пчела" - политическая и литературная газета, выходившая в
Петербурге в 1825--1864 годы.
--------------------------------
Я необыкновенно живо помню этот длинный декабрьский вечер. Я сидел у
круглого обеденного стола и при ярком свете висячей лампы читал толстый
истрепанный том "Северной пчелы", тот самый милый мне по воспоминаниям том,
который я непременно каждый раз заставал и терпеливо прочитывал с начала до
конца, приезжая на рождественские каникулы в Ружичную. Дядя Василий
Филиппович сидел против меня в низком и глубоком кожаном кресле, протянув
вдоль ковровой скамеечки свои подагрические ноги, обвернутые одеялом
тигрового цвета. Его лицо оставалось в тени; только страшные белые усищи и
трубка между ними попали в светлый круг и рисовались чрезвычайно отчетливо.
Иногда я отрывался от книги и прислушивался к метели, разгулявшейся на
дворе. Всегда есть что-то ужасное, какая-то угрюмая и злобная угроза в этих
звуках, начинающихся глухим рыданием, восходящих по хроматической гамме до
пронзительного визга и опять спускающихся вниз. А деревья в это время
качаются и гудят своими вершинами, ветер свистит и плачет в трубах, и при
каждом новом порыве бури кажется, будто кто-то бросает в ставни горсти
мелкого сухого снега. И, когда я прислушивался к этому дьявольскому
концерту, моя мысль невольно останавливалась на том, что вот я сижу теперь
в ветхом помещичьем доме, затерянном среди унылых снежных равнин, сижу глаз
на глаз с дряхлым, больным стариком, далеко от города, от привычного
общества, и мне начинало казаться, что никогда, никогда уж больше не
окончится это завывание вьюги, и эта длительная тоска, и однозвучный ход
маятника...
- Ты говоришь - случайности, - произнес вдруг Василий Филиппович, грузно
повертываясь в своем кресле и заслоняясь рукой от света, - а ты знаешь ли,
что жизнь иногда возьмет да удерет такую шутку, что никакой твой романист
ничего подобного не придумает?..
Я сначала не понял, к чему относилось это восклицание, но потом вспомнил,
что у нас за обедом был разговор о безбрежности книжного вымысла, и спросил:
- Почему вы вдруг об этом заговорили, дядя?
- Да так себе... сижу я вот теперь... тихо кругом... на дворе погода... ну
и того, знаешь, разная старина в голову лезет... Припомнился мне один
случай, вот я и сказал...
Дядя замолчал и долго с томительным кряхтеньем укутывал больные ноги. Потом
он начал:
- Собрались мы раз у ротмистра фон Ашенберга на именины. Было дело зимой. А
мы, надо тебе сказать, то есть наш N-ский гусарский полк только что
воротился тогда из венгерской кампании, и начальство нас расквартировало по
омерзительным деревушкам. Глушь и тоска - просто невероятные. Ездили мы,
правда, по окрестным попам, - ну, да посуди сам, что ж тут веселого?
Оставалось нам только одно - беспросветное пьянство и карты, карты и
пьянство. Так мы и положили себе за правило, что
...кто в день два раза не пьян,
Тот, извините, не улан...
Ну, так вот, Собрались мы. Во-первых, штаб-ротмистр Иванов 1-й... Теперь в
полках старики плачутся, что измельчал народ и что молодежь никуда не
годится. Так же и штаб-ротмистр Иванов 1-й на нас плакался. А надо тебе
сказать, что по летам он был самый старший офицер в полку, и все знали (и
весь полк этим гордился)