Штаб-ротмистр Иванов 1-й вспыхнул:
- Как, черт возьми? Пять старых офицеров позволяют себя обыскивать, а ты
нет? У меня вся морда, видишь, как исполосована, и зубы выбиты прикладом,
и, однако, меня обыскивали... Что же ты, лучше нас всех? Или у тебя понятия
о чести щепетильнее, чем у нас? Сейчас подходи, Федька, слышишь?
Но Чекмарев опять отрицательно покачал головой.
- Не пойду, - прошептал он.
Было что-то ужасное в его неподвижной позе, в мертвенном взгляде его глаз и
в его напряженной улыбке.
Иванов 1-й вдруг переменил тон и заговорил таким ласковым тоном, какого
никто не мог ожидать от этого старого пьяницы и грубого солдата:
- Федюша, голубчик мой, брось глупости... Ты знаешь, я тебя, как сына,
люблю... Ну, брось, милый, прошу тебя... Может быть, ты как-нибудь... ну,
знаешь, того... из-за этого дурацкого пари... понимаешь, пошутил... а? Ну,
пошутил, Федюша, ну, и кончено, ну, прошу тебя...
Вся кровь бросилась в лицо Чекмареву и сейчас же отхлынула назад. Губы его
задергались. Он молча, с прежней страдальческой улыбкой покачал головой...
Стало ужасно тихо, и только сердитое сопенье майора Кожина оглушительно
раздавалось в этой тишине.
Иванов 1-й глубоко, во всю грудь, вздохнул, повернулся боком к Чекмареву и,
не глядя на него, сказал глухо:
- В таком случае знаете, поручик... мы хотя и не сомневаемся в вашей
честности... но, знаете... (он быстро взглянул на Чекмарева и тотчас же
опять отвернулся), знаете, вам как-то неловко оставаться между нами...
Чекмарев пошатнулся. Казалось, он вот-вот грохнется на пол. Но он справился
с собой и, поддерживая левой рукой саблю, глядя перед собой неподвижными
глазами, точно лунатик, медленно прошел к двери. Мы безмолвно расступились,
чтобы дать ему дорогу.
О продолжении попойки нечего было и думать, и фон Ашенберг даже и не
пробовал уговаривать. Он позвал денщиков и приказал им убирать со стола.
Все мы - совершенно отрезвленные и грустные - сидели молча, точно еще
ожидали чего-то.
Вдруг Байденко, денщик хозяина, воскликнул:
- Ваш выс-кродь! Тутечка якись часы!
Мы бросились к нему. Действительно, на полу, под котелком, предназначенным
для жженки, лежал брегет Ольховского.
- Черт его знает, - бормотал смущенный граф, - должно быть, я их как-нибудь
нечаянно ногой, что ли, туда подтолкнул.
Прислуга была вторично удалена, чтобы мы могли свободно обсудить положение
дела. Молодежь подавала сочувствующие голоса за Чекмарева, но старики
смотрели на дело иначе.
- Нет, господа, он оскорбил нас всех и вместе с нами весь полк, - сказал
своим густым решительным басом майор Кожин. - Почему мы позволили себя
обыскать, а он - нет? Оскорби одного офицера - это решилось бы очень
просто: пятнадцать шагов, пистолеты, и дело с концом. А тут совсем другое
дело. Нет-с, он должен оставить N-ский полк и оставит его.
Фон Ашенберг, Иванов 1-й и есаул подтвердили это мнение, хотя видно было,
что им жаль Чекмарева. Мы стали расходиться. Медленно, безмолвно, точно
возвращаясь с похорон, вышли мы на крыльцо и остановились, чтобы проститься
друг с другом.
Какой-то человек быстро бежал по дороге, по направлению к дому фон
Ашенберга. Иванов 1-й раньше всех нас узнал в нем денщика поручика
Чекмарева. Солдат был без шапки и казался страшно перепуганным. Еще на ходу
он закричал, еле переводя дух:
- Ваш-скородь... несчастье!.. Поручик Чекмарев застрелились!..
Мы кинулись на квартиру Чекмарева. Двери были не заперты. Чекмарев лежал на
полу