ашивать,
чтобы она взяла косточку. Если же к ней во время еды подходила другая
собака или люди, Жулька скромно отходила в сторону с таким видом, который
как будто бы говорил: "Кушайте, кушайте, пожалуйста... Я уже совершенно
сыта..." Право же, в ней в эти моменты было гораздо меньше собачьего, чем в
иных почтенных человеческих лицах во время хорошего обеда.
Конечно, Жулька единогласно признавалась комнатной собачкой. Что касается
до Барбоса, то нам, детям, очень часто приходилось его отстаивать от
справедливого гнева старших и пожизненного изгнания во двор. Во-первых, он
имел весьма смутные понятия о праве собственности (особенно если дело
касалось съестных припасов), а во-вторых, не отличался аккуратностью в
туалете. Этому разбойнику ничего не стоило стрескать в один присест добрую
половину жареного пасхального индюка, воспитанного с особенною любовью и
откормленного одними орехами, или улечься, только что выскочив из глубокой
и грязной лужи, на праздничное, белое, как снег, покрывало маминой кровати.
Летом к нему относились снисходительно, и он обыкновенно лежал на
подоконнике раскрытого окна в позе спящего льва, уткнув морду между
вытянутыми передними лапами. Однако он не спал: это замечалось по его
бровям, все время не перестававшим двигаться. Барбос ждал... Едва только на
улице против нашего дома показывалась собачья фигура. Барбос стремительно
скатывался с окошка, проскальзывал на брюхе в подворотню и полным карьером
несся на дерзкого нарушителя территориальных законов. Он твердо памятовал
великий закон всех единоборств и сражений: бей первый, если не хочешь быть
битым, и поэтому наотрез отказывался от всяких принятых в собачьем мире
дипломатических приемов, вроде предварительного взаимного обнюхивания,
угрожающего рычания, завивания хвоста кольцом и так далее. Барбос, как
молния, настигал соперника, грудью сшибал его с ног и начинал грызню. В
течение нескольких минут среди густого столба коричневой пыли барахтались,
сплетаясь клубком, два собачьих тела. Наконец Барбос одерживал победу. В то
время когда враг обращался в бегство, поджимая хвост между ногами, визжа и
трусливо оглядываясь назад. Барбос с гордым видом возвращался на свой пост
на подоконник. Правда, что иногда при этом триумфальном шествии он сильно
прихрамывал, а уши его украшались лишними фестонами, но, вероятно, тем
слаще казались ему победные лавры.
Между ним и Жулькой царствовало редкое согласие и самая нежная любовь.
Может быть, втайне Жулька осуждала своего друга за буйный нрав и дурные
манеры, но во всяком случае явно она никогда этого не высказывала. Она даже
и тогда сдерживала свое неудовольствие, когда Барбос, проглотив в несколько
приемов свой завтрак, нагло облизываясь, подходил к Жулькиной миске и
засовывал в нее свою мокрую мохнатую морду. Вечером, когда солнце жгло не
так сильно, обе собаки любили поиграть и повозиться на дворе. Они то бегали
одна от другой, то устраивали засады, то с притворно-сердитым рычанием
делали вид, что ожесточенно грызутся между собой.
Однажды к нам во двор забежала бешеная собака. Барбос видел ее со своего
подоконника, но, вместо того чтобы, по обыкновению, кинуться в бой, он
только дрожал всем телом и жалобно повизгивал. Собака носилась по двору из
угла в угол, нагоняя одним своим видом панический ужас и на людей и на
животных. Люди попрятались за двери и боязливо выглядывали из-за них, Все
кричали, распоряжались, давали бестолковые советы и подзадоривали друг
друга. Бе
чтобы она взяла косточку. Если же к ней во время еды подходила другая
собака или люди, Жулька скромно отходила в сторону с таким видом, который
как будто бы говорил: "Кушайте, кушайте, пожалуйста... Я уже совершенно
сыта..." Право же, в ней в эти моменты было гораздо меньше собачьего, чем в
иных почтенных человеческих лицах во время хорошего обеда.
Конечно, Жулька единогласно признавалась комнатной собачкой. Что касается
до Барбоса, то нам, детям, очень часто приходилось его отстаивать от
справедливого гнева старших и пожизненного изгнания во двор. Во-первых, он
имел весьма смутные понятия о праве собственности (особенно если дело
касалось съестных припасов), а во-вторых, не отличался аккуратностью в
туалете. Этому разбойнику ничего не стоило стрескать в один присест добрую
половину жареного пасхального индюка, воспитанного с особенною любовью и
откормленного одними орехами, или улечься, только что выскочив из глубокой
и грязной лужи, на праздничное, белое, как снег, покрывало маминой кровати.
Летом к нему относились снисходительно, и он обыкновенно лежал на
подоконнике раскрытого окна в позе спящего льва, уткнув морду между
вытянутыми передними лапами. Однако он не спал: это замечалось по его
бровям, все время не перестававшим двигаться. Барбос ждал... Едва только на
улице против нашего дома показывалась собачья фигура. Барбос стремительно
скатывался с окошка, проскальзывал на брюхе в подворотню и полным карьером
несся на дерзкого нарушителя территориальных законов. Он твердо памятовал
великий закон всех единоборств и сражений: бей первый, если не хочешь быть
битым, и поэтому наотрез отказывался от всяких принятых в собачьем мире
дипломатических приемов, вроде предварительного взаимного обнюхивания,
угрожающего рычания, завивания хвоста кольцом и так далее. Барбос, как
молния, настигал соперника, грудью сшибал его с ног и начинал грызню. В
течение нескольких минут среди густого столба коричневой пыли барахтались,
сплетаясь клубком, два собачьих тела. Наконец Барбос одерживал победу. В то
время когда враг обращался в бегство, поджимая хвост между ногами, визжа и
трусливо оглядываясь назад. Барбос с гордым видом возвращался на свой пост
на подоконник. Правда, что иногда при этом триумфальном шествии он сильно
прихрамывал, а уши его украшались лишними фестонами, но, вероятно, тем
слаще казались ему победные лавры.
Между ним и Жулькой царствовало редкое согласие и самая нежная любовь.
Может быть, втайне Жулька осуждала своего друга за буйный нрав и дурные
манеры, но во всяком случае явно она никогда этого не высказывала. Она даже
и тогда сдерживала свое неудовольствие, когда Барбос, проглотив в несколько
приемов свой завтрак, нагло облизываясь, подходил к Жулькиной миске и
засовывал в нее свою мокрую мохнатую морду. Вечером, когда солнце жгло не
так сильно, обе собаки любили поиграть и повозиться на дворе. Они то бегали
одна от другой, то устраивали засады, то с притворно-сердитым рычанием
делали вид, что ожесточенно грызутся между собой.
Однажды к нам во двор забежала бешеная собака. Барбос видел ее со своего
подоконника, но, вместо того чтобы, по обыкновению, кинуться в бой, он
только дрожал всем телом и жалобно повизгивал. Собака носилась по двору из
угла в угол, нагоняя одним своим видом панический ужас и на людей и на
животных. Люди попрятались за двери и боязливо выглядывали из-за них, Все
кричали, распоряжались, давали бестолковые советы и подзадоривали друг
друга. Бе