тоходца. Он
сказал с очаровательной улыбкой:
- Видите ли, господин Блондель. Я на ваш изумительный переход с великим
вниманием смотрел, не пропуская ни одного движения, и - пусть это будет
между нами - я убедился в том, что для выполнения такого головоломного
номера мало того, что артист отважен, спокоен, хладнокровен и безусловно
опытен в своем деле. Надо, чтобы и человек, являющийся его живым грузом,
обладал хотя бы пассивным бесстрашием. Не так ли? Я же, хотя и не считаю
себя трусом и не боюсь пространства, но одна мысль о том, что случайно
могу испортить или затруднить переход, приводит меня заранее в отчаяние.
Но вы подождите, господин Блондель. Когда-нибудь в свободные часы я начну
усердно работать над моим равновесием, и когда, наконец, найду его
достойным, то мы с вами непременно отправимся на Ниагару, выждав
благоприятное время.
Да, этот государь имел, без всяких стараний и поз, инстинктивный дар
очаровывать людей. Гордый Блондель остался до конца своих дней его
преданным и восторженным поклонником.
А теперь еще два слова о Блонделе. Известно, что в числе его многих
цирковых талантов был и талант укротителя, в котором он, как и повсюду,
оставил рекорды, до сих пор еще недосягаемые. Так, однажды он держал пари
со знаменитым менеджером [директором (от англ. manager)] Барнумом в том,
что он один войдет в любую клетку со зверями какой угодно породы, возраста
и степени дрессинга и проведет в ней ровно десять минут.
Нет, то не был спор, в котором на одних весах висело человеческое мясо,
а на других ничтожная кучка долларов. Блондель настоял на том, чтобы
нотариус из Чикаго (где все это происходило) засвидетельствовал в своей
конторе все условия пари. Блондель поставил со своей стороны такую круглую
сумму, которая заставила богатого Барнума поморщиться. Идти вспять ему не
дозволил его громадный престиж. Также настоял Блондель, чтобы в
нотариальный акт были внесены следующие условия: a) звери должны быть
накормлены, по крайней мере, полсуток назад; b) контроль кормления
принадлежит помощнику Блонделя; c) ввиду крайней опасности номера женщины
и дети во время его исполнения в манеж не допускаются и d) Блонделю
предоставляется выбор костюма.
Старые свидетели этого безумного пари рассказывали о нем потом до конца
жизни, как о дерзком и великолепном чуде. Вы, господа, конечно, не можете
себе представить, какой комплект веселеньких зверей распорядился подобрать
Барнум, истинный, чистокровный американец, человек, начавший свою карьеру
чистильщиком сапог и завершивший ее миллиардами долларов, субъект
железный, холодный и беспощадный.
Под звуки марша Блондель вошел на арену, и вся публика охнула, как один
человек, от удивления.
Блондель оказался... голым. На нем ничего не было, кроме замшевых
туфелек и зеленого Адамова листка ниже пояса, в руке же он держал зеленую
оливковую ветку в половину метра длиною. Звери встретили его молчанием,
когда он входил в клетку, запирая ее за собою. По-видимому, они были
поражены больше, чем публика, костюмом нового укротителя и его
сверхъестественным спокойствием. Он неторопливо обходил большую клетку,
переходя от зверя к зверю. Очевидно, он узнавал в них воспитание и
дрессинг Гагенбека из Гамбурга, потому что порою на тревожные взгляды и
движения их ласково говорил по-немецки. Моло
сказал с очаровательной улыбкой:
- Видите ли, господин Блондель. Я на ваш изумительный переход с великим
вниманием смотрел, не пропуская ни одного движения, и - пусть это будет
между нами - я убедился в том, что для выполнения такого головоломного
номера мало того, что артист отважен, спокоен, хладнокровен и безусловно
опытен в своем деле. Надо, чтобы и человек, являющийся его живым грузом,
обладал хотя бы пассивным бесстрашием. Не так ли? Я же, хотя и не считаю
себя трусом и не боюсь пространства, но одна мысль о том, что случайно
могу испортить или затруднить переход, приводит меня заранее в отчаяние.
Но вы подождите, господин Блондель. Когда-нибудь в свободные часы я начну
усердно работать над моим равновесием, и когда, наконец, найду его
достойным, то мы с вами непременно отправимся на Ниагару, выждав
благоприятное время.
Да, этот государь имел, без всяких стараний и поз, инстинктивный дар
очаровывать людей. Гордый Блондель остался до конца своих дней его
преданным и восторженным поклонником.
А теперь еще два слова о Блонделе. Известно, что в числе его многих
цирковых талантов был и талант укротителя, в котором он, как и повсюду,
оставил рекорды, до сих пор еще недосягаемые. Так, однажды он держал пари
со знаменитым менеджером [директором (от англ. manager)] Барнумом в том,
что он один войдет в любую клетку со зверями какой угодно породы, возраста
и степени дрессинга и проведет в ней ровно десять минут.
Нет, то не был спор, в котором на одних весах висело человеческое мясо,
а на других ничтожная кучка долларов. Блондель настоял на том, чтобы
нотариус из Чикаго (где все это происходило) засвидетельствовал в своей
конторе все условия пари. Блондель поставил со своей стороны такую круглую
сумму, которая заставила богатого Барнума поморщиться. Идти вспять ему не
дозволил его громадный престиж. Также настоял Блондель, чтобы в
нотариальный акт были внесены следующие условия: a) звери должны быть
накормлены, по крайней мере, полсуток назад; b) контроль кормления
принадлежит помощнику Блонделя; c) ввиду крайней опасности номера женщины
и дети во время его исполнения в манеж не допускаются и d) Блонделю
предоставляется выбор костюма.
Старые свидетели этого безумного пари рассказывали о нем потом до конца
жизни, как о дерзком и великолепном чуде. Вы, господа, конечно, не можете
себе представить, какой комплект веселеньких зверей распорядился подобрать
Барнум, истинный, чистокровный американец, человек, начавший свою карьеру
чистильщиком сапог и завершивший ее миллиардами долларов, субъект
железный, холодный и беспощадный.
Под звуки марша Блондель вошел на арену, и вся публика охнула, как один
человек, от удивления.
Блондель оказался... голым. На нем ничего не было, кроме замшевых
туфелек и зеленого Адамова листка ниже пояса, в руке же он держал зеленую
оливковую ветку в половину метра длиною. Звери встретили его молчанием,
когда он входил в клетку, запирая ее за собою. По-видимому, они были
поражены больше, чем публика, костюмом нового укротителя и его
сверхъестественным спокойствием. Он неторопливо обходил большую клетку,
переходя от зверя к зверю. Очевидно, он узнавал в них воспитание и
дрессинг Гагенбека из Гамбурга, потому что порою на тревожные взгляды и
движения их ласково говорил по-немецки. Моло