я вещь... Просто, можно сказать, сокровище.
Наши глаза встретились, и я увидел, как в углах губ урядника дрогнула
легкая, но многозначительная улыбка. Я поднялся с места, снял со стены
ружье и подошел с ним к Евпсихию Африкановичу.
- У черкесов есть очень милый обычай дарить гостю все, что он похвалит, -
сказал я любезно. - Мы с вами хотя и не черкесы, Евпсихий Африканович, но я
прошу вас принять от меня эту вещь на память.
Урядник для виду застыдился.
- Помилуйте, такую прелесть! Нет, нет, это уже чересчур щедрый обычай!
Однако мне не пришлось долго его уговаривать. Урядник принял ружье, бережно
поставил его между своих колен и любовно отер чистым носовым платком пыль,
осевшую на спусковой скобе. Я немного успокоился, увидев, что ружье по
крайней мере перешло в руки любителя и знатока. Почти тотчас Евпсихий
Африканович встал и заторопился ехать.
- Дело не ждет, а я тут с вами забалакался, - говорил он, громко стуча о
пол неналезавшими калошами. - Когда будете в наших краях, милости просим ко
мне.
- Ну, а как же насчет Мануйлихи, господин начальство? - деликатно напомнил
я.
- Посмотрим, увидим... - неопределенно буркнул Евпсихий Африканович. - Я
вот вас еще о чем хотел попросить... Редис у вас замечательный...
- Сам вырастил.
- Уд-дивительный редис! А у меня, знаете ли, моя благоверная страшная
обожательница всякой овощи. Так если бы, знаете, того... пучочек один.
- С наслаждением, Евпсихий Африканович. Сочту долгом... Сегодня же с
нарочным отправлю корзиночку. И маслица уж позвольте заодно... Масло у меня
на редкость.
- Ну, и маслица... - милостиво разрешил урядник. - А этим бабам вы дайте уж
знак, что я их пока что не трону. Только пусть они ведают, - вдруг возвысил
он голос, - что одним спасибо от меня не отделаются. А за сим желаю
здравствовать. Еще раз мерси вам за подарочек и за угощение.
Он по-военному пристукнул каблуками и грузной походкой сытого важного
человека пошел к своему экипажу, около которого в почтительных позах, без
шапок, уже стояли сотский, сельский староста и Ярмола.
IX
Евпсихий Африканович сдержал свое обещание и оставил на неопределенное
время в покое обитательниц лесной хатки. Но мои отношения с Олесей резко и
странно изменились. В ее обращении со мной не осталось и следа прежней
доверчивой и наивной ласки, прежнего оживления, в котором так мило
смешивалось кокетство красивой девушки с резвой ребяческой шаловливостью. В
нашем разговоре появилась какая-то непреодолимая неловкая принужденность...
С поспешной боязливостью Олеся избегала живых тем, дававших раньше такой
безбрежный простор нашему любопытству.
В моем присутствии она отдавалась работе с напряженной, суровой
деловитостью, но часто я наблюдал, как среди этой работы ее руки вдруг
опускались бессильно вдоль колен, а глаза неподвижно и неопределенно
устремлялись вниз, на пол. Если в такую минуту я называл Олесю по имени или
предлагал ей какой-нибудь вопрос, она вздрагивала и медленно обращала ко
мне свое лицо, в котором отражались испуг и усилие понять смысл моих слов.
Иногда мне казалось, что ее тяготит и стесняет мое общество, но это
предположение плохо вязалось с громадным интересом, возбуждаемым в ней
всего лишь несколько дней тому назад каждым моим замечанием, каждой
фразой... Оставалось думать только, что Олеся не хочет мне простить моего,
так возмутившего ее независимую натуру, покровительства в деле с урядником.
Но и эта догадк
Наши глаза встретились, и я увидел, как в углах губ урядника дрогнула
легкая, но многозначительная улыбка. Я поднялся с места, снял со стены
ружье и подошел с ним к Евпсихию Африкановичу.
- У черкесов есть очень милый обычай дарить гостю все, что он похвалит, -
сказал я любезно. - Мы с вами хотя и не черкесы, Евпсихий Африканович, но я
прошу вас принять от меня эту вещь на память.
Урядник для виду застыдился.
- Помилуйте, такую прелесть! Нет, нет, это уже чересчур щедрый обычай!
Однако мне не пришлось долго его уговаривать. Урядник принял ружье, бережно
поставил его между своих колен и любовно отер чистым носовым платком пыль,
осевшую на спусковой скобе. Я немного успокоился, увидев, что ружье по
крайней мере перешло в руки любителя и знатока. Почти тотчас Евпсихий
Африканович встал и заторопился ехать.
- Дело не ждет, а я тут с вами забалакался, - говорил он, громко стуча о
пол неналезавшими калошами. - Когда будете в наших краях, милости просим ко
мне.
- Ну, а как же насчет Мануйлихи, господин начальство? - деликатно напомнил
я.
- Посмотрим, увидим... - неопределенно буркнул Евпсихий Африканович. - Я
вот вас еще о чем хотел попросить... Редис у вас замечательный...
- Сам вырастил.
- Уд-дивительный редис! А у меня, знаете ли, моя благоверная страшная
обожательница всякой овощи. Так если бы, знаете, того... пучочек один.
- С наслаждением, Евпсихий Африканович. Сочту долгом... Сегодня же с
нарочным отправлю корзиночку. И маслица уж позвольте заодно... Масло у меня
на редкость.
- Ну, и маслица... - милостиво разрешил урядник. - А этим бабам вы дайте уж
знак, что я их пока что не трону. Только пусть они ведают, - вдруг возвысил
он голос, - что одним спасибо от меня не отделаются. А за сим желаю
здравствовать. Еще раз мерси вам за подарочек и за угощение.
Он по-военному пристукнул каблуками и грузной походкой сытого важного
человека пошел к своему экипажу, около которого в почтительных позах, без
шапок, уже стояли сотский, сельский староста и Ярмола.
IX
Евпсихий Африканович сдержал свое обещание и оставил на неопределенное
время в покое обитательниц лесной хатки. Но мои отношения с Олесей резко и
странно изменились. В ее обращении со мной не осталось и следа прежней
доверчивой и наивной ласки, прежнего оживления, в котором так мило
смешивалось кокетство красивой девушки с резвой ребяческой шаловливостью. В
нашем разговоре появилась какая-то непреодолимая неловкая принужденность...
С поспешной боязливостью Олеся избегала живых тем, дававших раньше такой
безбрежный простор нашему любопытству.
В моем присутствии она отдавалась работе с напряженной, суровой
деловитостью, но часто я наблюдал, как среди этой работы ее руки вдруг
опускались бессильно вдоль колен, а глаза неподвижно и неопределенно
устремлялись вниз, на пол. Если в такую минуту я называл Олесю по имени или
предлагал ей какой-нибудь вопрос, она вздрагивала и медленно обращала ко
мне свое лицо, в котором отражались испуг и усилие понять смысл моих слов.
Иногда мне казалось, что ее тяготит и стесняет мое общество, но это
предположение плохо вязалось с громадным интересом, возбуждаемым в ней
всего лишь несколько дней тому назад каждым моим замечанием, каждой
фразой... Оставалось думать только, что Олеся не хочет мне простить моего,
так возмутившего ее независимую натуру, покровительства в деле с урядником.
Но и эта догадк