з хаты в двадцать четыре
часа со всеми своими потрохами. Если, говорит, я в следующий раз приеду и
застану тебя здесь, так и знай, не миновать тебе этапного порядка. При
двух, говорит, солдатах отправлю тебя, анафему, на родину". А моя, родина,
батюшка, далекая, город Амченск... У меня там теперь и души знакомой нет,
да и пачпорта наши просрочены-распросрочены, да еще к тому неисправные. Ах
ты, господи, несчастье мое!
- Почему же он раньше позволял тебе жить, а только теперь надумался? -
спросил я.
- Да вот поди ж ты... Брехал он что-то такое, да я, признаться, не поняла.
Видишь, какое дело: хибарка эта, вот в которой мы живем, не наша, а
помещичья. Ведь мы раньше с Олесей на селе жили, а потом...
- Знаю, знаю, бабушка, слышал об этом... Мужики на тебя рассердились...
- Ну вот это самое. Я тогда у старого помещика, господина Абросимова, эту
халупу выпросила. Ну, а теперь будто бы купил лес новый помещик и будто бы
хочет он какие-то болота, что ли, сушить. Только чего же я-то им помешала?
- Бабушка, а может быть, все это вранье одно? - заметил я. -
Просто-напросто уряднику "красненькую" захотелось получить.
- Давала, родной, давала. Не бере-ет! Вот история... Четвертной билет
давала, не берет... Куд-да тебе! Так на меня вызверился, что я уж не знала,
где стою. Заладил в одну душу: "Вон да вон!" Что ж мы теперь делать будем,
сироты мы несчастные! Батюшка родимый, хотя бы ты нам чем помог, усовестил
бы его, утробу ненасытную. Век бы, кажется, была тебе благодарна.
- Бабушка! - укоризненно, с расстановкой произнесла Олеся.
- Чего там - бабушка! - рассердилась старуха. - Я тебе уже двадцать пятый
год - бабушка. Что же, по-твоему, с сумой лучше идти? Нет, господин, вы ее
не слушайте. Уж будьте милостивы, если что можете сделать, то сделайте.
Я в неопределенных выражениях обещал похлопотать, хотя, по правде сказать,
надежды было мало. Если уж наш урядник отказывался "взять", значит, дело
было слишком серьезное. В этот вечер Олеся простилась со мной холодно и,
против обыкновения, не пошла меня провожать. Я видел, что самолюбивая
девушка сердится на меня за мое вмешательство и немного стыдится бабушкиной
плаксивости.
VIII
Было серенькое теплое утро. Уже несколько раз принимался идти крупный,
короткий, благодатный дождь, после которого на глазах растет молодая трава
и вытягиваются новые побеги. После дождя на минутку выглядывало солнце,
обливая радостным сверканием облитую дождем молодую, еще нежную зелень
сиреней, сплошь наполнявших мой палисадник; громче становился задорный крик
воробьев на рыхлых огородных грядках; сильнее благоухали клейкие коричневые
почки тополя. Я сидел у стола и чертил план лесной дачи, когда в комнату
вошел Ярмола.
- Есть врядник, - проговорил он мрачно.
У меня в эту минуту совсем вылетело из головы отданное мною два дня тому
назад приказание уведомить меня в случае приезда урядника, и я никак не мог
сразу сообразить, какое отношение имеет в настоящую минуту ко мне этот
представитель власти.
- Что такое? - спросил я в недоумении.
- Говорю, что врядник приехал, - повторил Ярмола тем же враждебным тоном,
который он вообще принял со мною за последние дни. - Сейчас я видел его на
плотине. Сюда едет.
На улице послышалось тарахтение колес. Я поспешно бросился к окну и отворил
его. Длинный, худой, шоколадного цвета мерин, с отвислой нижней губой и
обиженной мордой, степенной рысцой влек высокую тряскую плетушку, с которой
он был соедин
часа со всеми своими потрохами. Если, говорит, я в следующий раз приеду и
застану тебя здесь, так и знай, не миновать тебе этапного порядка. При
двух, говорит, солдатах отправлю тебя, анафему, на родину". А моя, родина,
батюшка, далекая, город Амченск... У меня там теперь и души знакомой нет,
да и пачпорта наши просрочены-распросрочены, да еще к тому неисправные. Ах
ты, господи, несчастье мое!
- Почему же он раньше позволял тебе жить, а только теперь надумался? -
спросил я.
- Да вот поди ж ты... Брехал он что-то такое, да я, признаться, не поняла.
Видишь, какое дело: хибарка эта, вот в которой мы живем, не наша, а
помещичья. Ведь мы раньше с Олесей на селе жили, а потом...
- Знаю, знаю, бабушка, слышал об этом... Мужики на тебя рассердились...
- Ну вот это самое. Я тогда у старого помещика, господина Абросимова, эту
халупу выпросила. Ну, а теперь будто бы купил лес новый помещик и будто бы
хочет он какие-то болота, что ли, сушить. Только чего же я-то им помешала?
- Бабушка, а может быть, все это вранье одно? - заметил я. -
Просто-напросто уряднику "красненькую" захотелось получить.
- Давала, родной, давала. Не бере-ет! Вот история... Четвертной билет
давала, не берет... Куд-да тебе! Так на меня вызверился, что я уж не знала,
где стою. Заладил в одну душу: "Вон да вон!" Что ж мы теперь делать будем,
сироты мы несчастные! Батюшка родимый, хотя бы ты нам чем помог, усовестил
бы его, утробу ненасытную. Век бы, кажется, была тебе благодарна.
- Бабушка! - укоризненно, с расстановкой произнесла Олеся.
- Чего там - бабушка! - рассердилась старуха. - Я тебе уже двадцать пятый
год - бабушка. Что же, по-твоему, с сумой лучше идти? Нет, господин, вы ее
не слушайте. Уж будьте милостивы, если что можете сделать, то сделайте.
Я в неопределенных выражениях обещал похлопотать, хотя, по правде сказать,
надежды было мало. Если уж наш урядник отказывался "взять", значит, дело
было слишком серьезное. В этот вечер Олеся простилась со мной холодно и,
против обыкновения, не пошла меня провожать. Я видел, что самолюбивая
девушка сердится на меня за мое вмешательство и немного стыдится бабушкиной
плаксивости.
VIII
Было серенькое теплое утро. Уже несколько раз принимался идти крупный,
короткий, благодатный дождь, после которого на глазах растет молодая трава
и вытягиваются новые побеги. После дождя на минутку выглядывало солнце,
обливая радостным сверканием облитую дождем молодую, еще нежную зелень
сиреней, сплошь наполнявших мой палисадник; громче становился задорный крик
воробьев на рыхлых огородных грядках; сильнее благоухали клейкие коричневые
почки тополя. Я сидел у стола и чертил план лесной дачи, когда в комнату
вошел Ярмола.
- Есть врядник, - проговорил он мрачно.
У меня в эту минуту совсем вылетело из головы отданное мною два дня тому
назад приказание уведомить меня в случае приезда урядника, и я никак не мог
сразу сообразить, какое отношение имеет в настоящую минуту ко мне этот
представитель власти.
- Что такое? - спросил я в недоумении.
- Говорю, что врядник приехал, - повторил Ярмола тем же враждебным тоном,
который он вообще принял со мною за последние дни. - Сейчас я видел его на
плотине. Сюда едет.
На улице послышалось тарахтение колес. Я поспешно бросился к окну и отворил
его. Длинный, худой, шоколадного цвета мерин, с отвислой нижней губой и
обиженной мордой, степенной рысцой влек высокую тряскую плетушку, с которой
он был соедин