укой.
- Куда там! Пустое это дело, паныч, - говорил он с ленивым презрением.
На охоту мы тоже перестали ходить. Всякий раз, когда я подымал об этом
разговор, у Ярмолы находился какой-нибудь предлог для отказа: то ружье у
него не исправно, то собака больна, то ему самому некогда. "Нема часу,
паныч... нужно пашню сегодня орать", - чаще всего отвечал Ярмола на мое
приглашение, и я отлично знал, что он вовсе не будет "орать пашню", а
проведет целый день около монополии в сомнительной надежде на чье-нибудь
угощение. Эта безмолвная, затаенная вражда начинала меня утомлять, и я уже
подумывал о том, чтобы отказаться от услуг Ярмолы, воспользовавшись для
этого первым подходящим предлогом... Меня останавливало только чувство
жалости к его огромной нищей семье, которой четыре рубля Ярмолова жалованья
помогали не умереть с голода.
--------------------------------
1 ...отчет доктора Шарко об опытах, произведенных им над двумя пациентками
Сальпетриера. - Шарко Жан Мартен (1825--1893) - выдающийся французский
врач-невропатолог; одно время работал главным врачом женской больницы
Сальпетриер.
2 ...голова Медузы - работа уж не помню какого художника. - Картина
художника П.А. Сведомского (1845--1904) "Медуза".
VII
Однажды, когда я, по обыкновению, пришел перед вечером в избушку на курьих
ножках, мне сразу бросилось в глаза удрученное настроение духа ее
обитательниц. Старуха сидела с ногами на постели и, сгорбившись, обхватив
голову руками, качалась взад и вперед и что-то невнятно бормотала. На мое
приветствие она не обратила никакого внимания. Олеся поздоровалась со мной,
как и всегда, ласково, но разговор у нас не вязался. По-видимому, она
слушала меня рассеянно и отвечала невпопад. На ее красивом лице лежала тень
какой-то беспрестанной внутренней заботы.
- Я вижу, у вас случилось что-то нехорошее, Олеся, - сказал я, осторожно
прикасаясь рукой к ее руке, лежавшей на скамейке.
Олеся быстро отвернулась к окну, точно разглядывая там что. Она старалась
казаться спокойной, но ее брови сдвинулись и задрожали, а зубы крепко
прикусили нижнюю губу.
- Нет... что же у нас могло случиться особенного? - произнесла она глухим
голосом. - Все как было, так и осталось.
- Олеся, зачем ты говоришь мне неправду? Это нехорошо с твоей стороны... А
я было думал, что мы с тобой совсем друзьями стали.
- Право же, ничего нет... Так... свои заботы... пустячные...
- Нет, Олеся, должно быть, не пустячные. Посмотри - ты сама на себя
непохожа сделалась.
- Это вам так кажется только.
- Будь же со мной откровенна, Олеся. Не знаю, смогу ли я тебе помочь, но,
может быть, хоть совет какой-нибудь дам... Ну, наконец, просто тебе легче
станет, когда поделишься горем.
- Ах, да, правда, не стоит и говорить об этом, - с нетерпением возразила
Олеся. - Ничем вы тут нам не можете пособить.
Старуха вдруг с небывалой горячностью вмешалась в наш разговор:
- Чего ты фордыбачишься, дурочка! Тебе дело говорят, а ты нос дерешь. Точно
умнее тебя и на свете-то нет никого. Позвольте, господин, я вам всю эту
историю расскажу по порядку, - повернулась она в мою сторону.
Размеры неприятности оказались гораздо значительнее, чем я мог предположить
из слов гордой Олеси. Вчера вечером в избушку на курьих ножках заезжал
местный урядник.
- Сначала-то он честь честью сел и водки потребовал, - говорила Мануйлиха,
- а потом и пошел, и пошел. "Выбирайся, говорит, и
- Куда там! Пустое это дело, паныч, - говорил он с ленивым презрением.
На охоту мы тоже перестали ходить. Всякий раз, когда я подымал об этом
разговор, у Ярмолы находился какой-нибудь предлог для отказа: то ружье у
него не исправно, то собака больна, то ему самому некогда. "Нема часу,
паныч... нужно пашню сегодня орать", - чаще всего отвечал Ярмола на мое
приглашение, и я отлично знал, что он вовсе не будет "орать пашню", а
проведет целый день около монополии в сомнительной надежде на чье-нибудь
угощение. Эта безмолвная, затаенная вражда начинала меня утомлять, и я уже
подумывал о том, чтобы отказаться от услуг Ярмолы, воспользовавшись для
этого первым подходящим предлогом... Меня останавливало только чувство
жалости к его огромной нищей семье, которой четыре рубля Ярмолова жалованья
помогали не умереть с голода.
--------------------------------
1 ...отчет доктора Шарко об опытах, произведенных им над двумя пациентками
Сальпетриера. - Шарко Жан Мартен (1825--1893) - выдающийся французский
врач-невропатолог; одно время работал главным врачом женской больницы
Сальпетриер.
2 ...голова Медузы - работа уж не помню какого художника. - Картина
художника П.А. Сведомского (1845--1904) "Медуза".
VII
Однажды, когда я, по обыкновению, пришел перед вечером в избушку на курьих
ножках, мне сразу бросилось в глаза удрученное настроение духа ее
обитательниц. Старуха сидела с ногами на постели и, сгорбившись, обхватив
голову руками, качалась взад и вперед и что-то невнятно бормотала. На мое
приветствие она не обратила никакого внимания. Олеся поздоровалась со мной,
как и всегда, ласково, но разговор у нас не вязался. По-видимому, она
слушала меня рассеянно и отвечала невпопад. На ее красивом лице лежала тень
какой-то беспрестанной внутренней заботы.
- Я вижу, у вас случилось что-то нехорошее, Олеся, - сказал я, осторожно
прикасаясь рукой к ее руке, лежавшей на скамейке.
Олеся быстро отвернулась к окну, точно разглядывая там что. Она старалась
казаться спокойной, но ее брови сдвинулись и задрожали, а зубы крепко
прикусили нижнюю губу.
- Нет... что же у нас могло случиться особенного? - произнесла она глухим
голосом. - Все как было, так и осталось.
- Олеся, зачем ты говоришь мне неправду? Это нехорошо с твоей стороны... А
я было думал, что мы с тобой совсем друзьями стали.
- Право же, ничего нет... Так... свои заботы... пустячные...
- Нет, Олеся, должно быть, не пустячные. Посмотри - ты сама на себя
непохожа сделалась.
- Это вам так кажется только.
- Будь же со мной откровенна, Олеся. Не знаю, смогу ли я тебе помочь, но,
может быть, хоть совет какой-нибудь дам... Ну, наконец, просто тебе легче
станет, когда поделишься горем.
- Ах, да, правда, не стоит и говорить об этом, - с нетерпением возразила
Олеся. - Ничем вы тут нам не можете пособить.
Старуха вдруг с небывалой горячностью вмешалась в наш разговор:
- Чего ты фордыбачишься, дурочка! Тебе дело говорят, а ты нос дерешь. Точно
умнее тебя и на свете-то нет никого. Позвольте, господин, я вам всю эту
историю расскажу по порядку, - повернулась она в мою сторону.
Размеры неприятности оказались гораздо значительнее, чем я мог предположить
из слов гордой Олеси. Вчера вечером в избушку на курьих ножках заезжал
местный урядник.
- Сначала-то он честь честью сел и водки потребовал, - говорила Мануйлиха,
- а потом и пошел, и пошел. "Выбирайся, говорит, и