олдовства, - со спокойной серьезностью ответила Олеся.
- Как же я посмею в церковь показаться, если уже от самого рождения моя
душа продана ему.
- Олеся... Милая... Поверь мне, что ты сама себя обманываешь... Ведь это
дико, это смешно, что ты говоришь.
На лице Олеси опять показалось уже замеченное мною однажды странное
выражение убежденной и мрачной покорности своему таинственному
предназначению.
- Нет, нет... Вы этого не можете понять, а я это чувствую... Вот здесь, -
она крепко притиснула руку к груди, - в душе чувствую. Ведь наш род проклят
во веки веков. Да вы посудите сами: кто же нам помогает, как не он? Разве
может простой человек сделать то, что я могу? Вся наша сила от него идет.
И каждый раз наш разговор, едва коснувшись этой необычайной темы, кончался
подобным образом. Напрасно я истощал все доступные пониманию Олеси доводы,
напрасно говорил в простой форме о гипнотизме, о внушении, о
докторах-психиатрах и об индийских факирах, напрасно старался объяснить ей
физиологическим путем некоторые из ее опытов, хотя бы, например,
заговаривание крови, которое так просто достигается искусным нажатием на
вену, - Олеся, такая доверчивая ко мне во всем остальном, с упрямой
настойчивостью опровергала все мои доказательства и объяснения... "Ну,
хорошо, хорошо, про заговор крови я вам, так и быть, подарю, - говорила
она, возвышая голос в увлечении спора, - а откуда же другое берется? Разве
я одно только и знаю, что кровь заговаривать? Хотите, я вам в один день
всех мышей и тараканов выведу из хаты? Хотите, я в два дня вылечу простой
водой самую сильную огневицу, хоть бы все ваши доктора от больного
отказались? Хотите, я сделаю так, что вы какое-нибудь одно слово совсем
позабудете? А сны почему я разгадываю? А будущее почему узнаю?"
Кончался этот спор всегда тем, что и я и Олеся умолкали не без внутреннего
раздражения друг против друга. Действительно, для многого из ее черного
искусства я не умел найти объяснения в своей небольшой науке. Я не знаю и
не могу сказать, обладала ли Олеся и половиной тех секретов, о которых
говорила с такой наивной верой, но то, чему я сам бывал нередко свидетелем,
вселило в меня непоколебимое убеждение, что Олесе были доступны те
бессознательные, инстинктивные, туманные, добытые случайным опытом,
странные знания, которые, опередив точную науку на целые столетия, живут,
перемешавшись со смешными и дикими поверьями, в темной, замкнутой народной
массе, передаваясь как величайшая тайна из поколения в поколение.
Несмотря на резкое разногласие в этом единственном пункте, мы все сильнее и
крепче привязывались друг к другу. О любви между нами не было сказано еще
ни слова, но быть вместе для нас уже сделалось потребностью, и часто в
молчаливые минуты, когда наши взгляды нечаянно и одновременно встречались,
я видел, как увлажнялись глаза Олеси и как билась тоненькая голубая жилка у
нее на виске...
Зато мои отношения с Ярмолой совсем испортились. Для него, очевидно, не
были тайной мои посещения избушки на курьих ножках и вечерние прогулки с
Олесей: он всегда с удивительной точностью знал все, что происходит в его
лесу. С некоторого времени я заметил, что он начинает избегать меня. Его
черные глаза следили за мною издали с упреком и неудовольствием каждый раз,
когда я собирался идти в лес, хотя порицания своего он не высказывал ни
одним словом. Наши комически-серьезные занятия грамотой прекратились. Если
же я иногда вечером звал Ярмолу учиться, он только махал р
- Как же я посмею в церковь показаться, если уже от самого рождения моя
душа продана ему.
- Олеся... Милая... Поверь мне, что ты сама себя обманываешь... Ведь это
дико, это смешно, что ты говоришь.
На лице Олеси опять показалось уже замеченное мною однажды странное
выражение убежденной и мрачной покорности своему таинственному
предназначению.
- Нет, нет... Вы этого не можете понять, а я это чувствую... Вот здесь, -
она крепко притиснула руку к груди, - в душе чувствую. Ведь наш род проклят
во веки веков. Да вы посудите сами: кто же нам помогает, как не он? Разве
может простой человек сделать то, что я могу? Вся наша сила от него идет.
И каждый раз наш разговор, едва коснувшись этой необычайной темы, кончался
подобным образом. Напрасно я истощал все доступные пониманию Олеси доводы,
напрасно говорил в простой форме о гипнотизме, о внушении, о
докторах-психиатрах и об индийских факирах, напрасно старался объяснить ей
физиологическим путем некоторые из ее опытов, хотя бы, например,
заговаривание крови, которое так просто достигается искусным нажатием на
вену, - Олеся, такая доверчивая ко мне во всем остальном, с упрямой
настойчивостью опровергала все мои доказательства и объяснения... "Ну,
хорошо, хорошо, про заговор крови я вам, так и быть, подарю, - говорила
она, возвышая голос в увлечении спора, - а откуда же другое берется? Разве
я одно только и знаю, что кровь заговаривать? Хотите, я вам в один день
всех мышей и тараканов выведу из хаты? Хотите, я в два дня вылечу простой
водой самую сильную огневицу, хоть бы все ваши доктора от больного
отказались? Хотите, я сделаю так, что вы какое-нибудь одно слово совсем
позабудете? А сны почему я разгадываю? А будущее почему узнаю?"
Кончался этот спор всегда тем, что и я и Олеся умолкали не без внутреннего
раздражения друг против друга. Действительно, для многого из ее черного
искусства я не умел найти объяснения в своей небольшой науке. Я не знаю и
не могу сказать, обладала ли Олеся и половиной тех секретов, о которых
говорила с такой наивной верой, но то, чему я сам бывал нередко свидетелем,
вселило в меня непоколебимое убеждение, что Олесе были доступны те
бессознательные, инстинктивные, туманные, добытые случайным опытом,
странные знания, которые, опередив точную науку на целые столетия, живут,
перемешавшись со смешными и дикими поверьями, в темной, замкнутой народной
массе, передаваясь как величайшая тайна из поколения в поколение.
Несмотря на резкое разногласие в этом единственном пункте, мы все сильнее и
крепче привязывались друг к другу. О любви между нами не было сказано еще
ни слова, но быть вместе для нас уже сделалось потребностью, и часто в
молчаливые минуты, когда наши взгляды нечаянно и одновременно встречались,
я видел, как увлажнялись глаза Олеси и как билась тоненькая голубая жилка у
нее на виске...
Зато мои отношения с Ярмолой совсем испортились. Для него, очевидно, не
были тайной мои посещения избушки на курьих ножках и вечерние прогулки с
Олесей: он всегда с удивительной точностью знал все, что происходит в его
лесу. С некоторого времени я заметил, что он начинает избегать меня. Его
черные глаза следили за мною издали с упреком и неудовольствием каждый раз,
когда я собирался идти в лес, хотя порицания своего он не высказывал ни
одним словом. Наши комически-серьезные занятия грамотой прекратились. Если
же я иногда вечером звал Ярмолу учиться, он только махал р