Вы хоть как-нибудь
скажите... хоть и непонятно...
Она принуждала меня пускаться в чудовищные сравнения, в самые дерзкие
примеры, и если я затруднялся подыскать выражение, она сама помогала мне
целым дождем нетерпеливых вопросов, вроде тех, которые мы предлагаем заике,
мучительно застрявшему на одном слове. И действительно, в конце концов ее
гибкий, подвижной ум и свежее воображение торжествовали над моим
педагогическим бессилием. Я поневоле убеждался, что для свой среды, для
своего воспитания (или, вернее сказать, отсутствия его) она обладала
изумительными способностями.
Однажды я вскользь упомянул что-то про Петербург. Олеся тотчас же
заинтересовалась:
- Что такое Петербург? Местечко?
- Нет, это не местечко; это самый большой русский город.
- Самый большой? Самый, самый, что ни на есть? И больше его нету? - наивно
пристала она ко мне.
- Ну да... Там все главное начальство живет... господа большие... Дома там
все каменные, деревянных нет.
- Уж, конечно, гораздо больше нашей Степани? - уверенно спросила Олеся.
- О да... немножко побольше... так, раз в пятьсот. Там такие есть дома, в
которых в каждом народу живет вдвое больше, чем во всей Степани.
- А, боже мой! Какие же это дома? - почти в испуге спросила Олеся.
Мне пришлось, по обыкновению, прибегнуть к сравнению.
- Ужасные дома. В пять, в шесть, а то и в семь этажей. Видишь вот ту сосну?
- Самую большую? Вижу.
- Так вот такие высокие дома. И сверху донизу набиты людьми. Живут эти люди
в маленьких конурках, точно птицы в клетках, человек по десяти в каждой,
так что всем и воздуху-то не хватает. А другие внизу живут, под самой
землей, в сырости и холоде; случается, что солнца у себя в комнате круглый
год не видят.
- Ну, уж я б ни за что не променяла своего леса на ваш город, - сказала
Олеся, покачав головой. - Я и в Степань-то приду на базар, так мне противно
сделается. Толкаются, шумят, бранятся... И такая меня тоска возьмет за
лесом, - так бы бросила все и без оглядки побежала... Бог с ним, с городом
вашим, не стала бы я там жить никогда.
- Ну, а если твой муж будет из города? - спросил я с легкой улыбкой.
Ее брови нахмурились, и тонкие ноздри вздрогнули.
- Вот еще! - сказала она с пренебрежением. - Никакого мне мужа не надо.
- Это ты теперь только так говоришь, Олеся. Почти все девушки то же самое
говорят и все же замуж выходят. Подожди немного: встретишься с кем-нибудь,
полюбишь - тогда не только в город, а на край света с ним пойдешь.
- Ах, нет, нет - пожалуйста, не будем об этом, - досадливо отмахивалась
она. - Ну к чему этот разговор?.. Прошу вас, не надо.
- Какая ты смешная, Олеся. Неужели ты думаешь, что никогда в жизни не
полюбишь мужчину? Ты - такая молодая, красивая, сильная. Если в тебе кровь
загорится, то уж тут не до зароков будет.
- Ну что ж - и полюблю! - сверкнув глазами, с вызовом ответила Олеся. -
Спрашиваться ни у кого не буду...
- Стало быть, и замуж пойдешь, - поддразнил я.
- Это вы, может быть, про церковь говорите? - догадалась она.
- Конечно, про церковь... Священник вокруг аналоя будет водить, дьякон
запоет "Исаия ликуй", на голову тебе наденут венец...
Олеся опустила веки и со слабой улыбкой отрицательно покачала головой.
- Нет, голубчик... Может быть, вам и не понравится, что я скажу, а только у
нас а роду никто не венчался: и мать и бабка без этого прожили... Нам в
церковь и заходить-то нельзя...
- Все из-за колдовства вашего?
- Да, из-за нашего к
скажите... хоть и непонятно...
Она принуждала меня пускаться в чудовищные сравнения, в самые дерзкие
примеры, и если я затруднялся подыскать выражение, она сама помогала мне
целым дождем нетерпеливых вопросов, вроде тех, которые мы предлагаем заике,
мучительно застрявшему на одном слове. И действительно, в конце концов ее
гибкий, подвижной ум и свежее воображение торжествовали над моим
педагогическим бессилием. Я поневоле убеждался, что для свой среды, для
своего воспитания (или, вернее сказать, отсутствия его) она обладала
изумительными способностями.
Однажды я вскользь упомянул что-то про Петербург. Олеся тотчас же
заинтересовалась:
- Что такое Петербург? Местечко?
- Нет, это не местечко; это самый большой русский город.
- Самый большой? Самый, самый, что ни на есть? И больше его нету? - наивно
пристала она ко мне.
- Ну да... Там все главное начальство живет... господа большие... Дома там
все каменные, деревянных нет.
- Уж, конечно, гораздо больше нашей Степани? - уверенно спросила Олеся.
- О да... немножко побольше... так, раз в пятьсот. Там такие есть дома, в
которых в каждом народу живет вдвое больше, чем во всей Степани.
- А, боже мой! Какие же это дома? - почти в испуге спросила Олеся.
Мне пришлось, по обыкновению, прибегнуть к сравнению.
- Ужасные дома. В пять, в шесть, а то и в семь этажей. Видишь вот ту сосну?
- Самую большую? Вижу.
- Так вот такие высокие дома. И сверху донизу набиты людьми. Живут эти люди
в маленьких конурках, точно птицы в клетках, человек по десяти в каждой,
так что всем и воздуху-то не хватает. А другие внизу живут, под самой
землей, в сырости и холоде; случается, что солнца у себя в комнате круглый
год не видят.
- Ну, уж я б ни за что не променяла своего леса на ваш город, - сказала
Олеся, покачав головой. - Я и в Степань-то приду на базар, так мне противно
сделается. Толкаются, шумят, бранятся... И такая меня тоска возьмет за
лесом, - так бы бросила все и без оглядки побежала... Бог с ним, с городом
вашим, не стала бы я там жить никогда.
- Ну, а если твой муж будет из города? - спросил я с легкой улыбкой.
Ее брови нахмурились, и тонкие ноздри вздрогнули.
- Вот еще! - сказала она с пренебрежением. - Никакого мне мужа не надо.
- Это ты теперь только так говоришь, Олеся. Почти все девушки то же самое
говорят и все же замуж выходят. Подожди немного: встретишься с кем-нибудь,
полюбишь - тогда не только в город, а на край света с ним пойдешь.
- Ах, нет, нет - пожалуйста, не будем об этом, - досадливо отмахивалась
она. - Ну к чему этот разговор?.. Прошу вас, не надо.
- Какая ты смешная, Олеся. Неужели ты думаешь, что никогда в жизни не
полюбишь мужчину? Ты - такая молодая, красивая, сильная. Если в тебе кровь
загорится, то уж тут не до зароков будет.
- Ну что ж - и полюблю! - сверкнув глазами, с вызовом ответила Олеся. -
Спрашиваться ни у кого не буду...
- Стало быть, и замуж пойдешь, - поддразнил я.
- Это вы, может быть, про церковь говорите? - догадалась она.
- Конечно, про церковь... Священник вокруг аналоя будет водить, дьякон
запоет "Исаия ликуй", на голову тебе наденут венец...
Олеся опустила веки и со слабой улыбкой отрицательно покачала головой.
- Нет, голубчик... Может быть, вам и не понравится, что я скажу, а только у
нас а роду никто не венчался: и мать и бабка без этого прожили... Нам в
церковь и заходить-то нельзя...
- Все из-за колдовства вашего?
- Да, из-за нашего к