аже для простой
девушки изысканность фраз в разговоре Олеси, и я сказал:
- Знаешь, что меня удивляет в тебе, Олеся? Вот ты выросла в лесу, никого не
видавши... Читать ты, конечно, тоже много не могла...
- Да я вовсе не умею и читать-то.
- Ну, тем более... А между тем ты так хорошо говоришь, не хуже настоящей
барышни. Скажи мне, откуда у тебя это? Понимаешь, о чем я спрашиваю?
- Да, понимаю. Это все от бабушки... Вы не глядите, что она такая с виду.
У! Какая она умная! Вот, может быть, она и при вас разговорится, когда
побольше привыкнет... Она все знает, ну просто все на свете, про что ни
спросишь... Правда, постарела она теперь.
- Значит, она много видела на своем веку? Откуда она родом? Где она раньше
жила?
Кажется, эти вопросы не понравились Олесе. Она ответила не сразу, уклончиво
и неохотно:
- Не знаю... Да она об этом и не любит говорить. Если же когда и скажет
что, то всегда просит забыть и не вспоминать больше... Ну, однако, мне
пора, - заторопилась Олеся, - бабушка будет сердиться. До свиданья...
Простите, имени вашего не знаю.
Я назвался.
- Иван Тимофеевич? Ну, вот и отлично. Так до свиданья, Иван Тимофеевич! Не
брезгуйте нашей хатой, заходите.
На прощанье я протянул ей руку, и ее маленькая крепкая рука ответила мне
сильным, дружеским пожатием.
VI
С этого дня я стал частым гостем в избушке на курьих ножках. Каждый раз,
когда я приходил, Олеся встречала меня с своим привычным сдержанным
достоинством. Но всегда, по первому невольному движению, которое она
делала, увидев меня, я замечал, что она радуется моему приходу. Старуха
по-прежнему не переставала бурчать что-то себе под нос, но явного
недоброжелательства не выражала благодаря невидимому для меня, но
несомненному заступничеству внучки; также немалое влияние в благотворном
для меня смысле оказывали приносимые мною кое-когда подарки: то теплый
платок, то банка варенья, то бутылка вишневой наливки. У нас с Олесей,
точно по безмолвному обоюдному уговору, вошло в обыкновение, что она меня
провожала до Ириновского шляха, когда я уходил домой. И всегда у нас в это
время завязывался такой живой, интересный разговор, что мы оба старались
поневоле продлить дорогу, идя как можно тише безмолвными лесными опушками.
Дойдя до Ириновского шляха, я ее провожал обратно с полверсты, и все-таки,
прежде чем проститься, мы еще долго разговаривали, стоя под пахучим навесом
сосновых ветвей.
Не одна красота Олеси меня в ней очаровывала, но также и ее цельная,
самобытная, свободная натура, ее ум, одновременно ясный и окутанный
непоколебимым наследственным суеверием, детски-невинный, но и не лишенный
лукавого кокетства красивой женщины. Она не уставала меня расспрашивать
подробно обо всем, что занимало и волновало ее первобытное, яркое
воображение: о странах и народах, об явлениях природы, об устройстве земли
и вселенной, об ученых людях, о больших городах... Многое ей казалось
удивительным, сказочным, неправдоподобным. Но я с самого начала нашего
знакомства взял с нею такой серьезный, искренний и простой тон, что она
охотно принимала на бесконтрольную веру все мои рассказы. Иногда,
затрудняясь объяснить ей что-нибудь, слишком, по моему мнению, непонятное
для ее полудикарской головы (а иной раз и самому мне не совсем ясное), я
возражал на ее жадные вопросы: "Видишь ли... Я не сумею тебе этого
рассказать... Ты не поймешь меня".
Тогда она принималась меня умолять:
- Нет, пожалуйста, пожалуйста, я постараюсь...
девушки изысканность фраз в разговоре Олеси, и я сказал:
- Знаешь, что меня удивляет в тебе, Олеся? Вот ты выросла в лесу, никого не
видавши... Читать ты, конечно, тоже много не могла...
- Да я вовсе не умею и читать-то.
- Ну, тем более... А между тем ты так хорошо говоришь, не хуже настоящей
барышни. Скажи мне, откуда у тебя это? Понимаешь, о чем я спрашиваю?
- Да, понимаю. Это все от бабушки... Вы не глядите, что она такая с виду.
У! Какая она умная! Вот, может быть, она и при вас разговорится, когда
побольше привыкнет... Она все знает, ну просто все на свете, про что ни
спросишь... Правда, постарела она теперь.
- Значит, она много видела на своем веку? Откуда она родом? Где она раньше
жила?
Кажется, эти вопросы не понравились Олесе. Она ответила не сразу, уклончиво
и неохотно:
- Не знаю... Да она об этом и не любит говорить. Если же когда и скажет
что, то всегда просит забыть и не вспоминать больше... Ну, однако, мне
пора, - заторопилась Олеся, - бабушка будет сердиться. До свиданья...
Простите, имени вашего не знаю.
Я назвался.
- Иван Тимофеевич? Ну, вот и отлично. Так до свиданья, Иван Тимофеевич! Не
брезгуйте нашей хатой, заходите.
На прощанье я протянул ей руку, и ее маленькая крепкая рука ответила мне
сильным, дружеским пожатием.
VI
С этого дня я стал частым гостем в избушке на курьих ножках. Каждый раз,
когда я приходил, Олеся встречала меня с своим привычным сдержанным
достоинством. Но всегда, по первому невольному движению, которое она
делала, увидев меня, я замечал, что она радуется моему приходу. Старуха
по-прежнему не переставала бурчать что-то себе под нос, но явного
недоброжелательства не выражала благодаря невидимому для меня, но
несомненному заступничеству внучки; также немалое влияние в благотворном
для меня смысле оказывали приносимые мною кое-когда подарки: то теплый
платок, то банка варенья, то бутылка вишневой наливки. У нас с Олесей,
точно по безмолвному обоюдному уговору, вошло в обыкновение, что она меня
провожала до Ириновского шляха, когда я уходил домой. И всегда у нас в это
время завязывался такой живой, интересный разговор, что мы оба старались
поневоле продлить дорогу, идя как можно тише безмолвными лесными опушками.
Дойдя до Ириновского шляха, я ее провожал обратно с полверсты, и все-таки,
прежде чем проститься, мы еще долго разговаривали, стоя под пахучим навесом
сосновых ветвей.
Не одна красота Олеси меня в ней очаровывала, но также и ее цельная,
самобытная, свободная натура, ее ум, одновременно ясный и окутанный
непоколебимым наследственным суеверием, детски-невинный, но и не лишенный
лукавого кокетства красивой женщины. Она не уставала меня расспрашивать
подробно обо всем, что занимало и волновало ее первобытное, яркое
воображение: о странах и народах, об явлениях природы, об устройстве земли
и вселенной, об ученых людях, о больших городах... Многое ей казалось
удивительным, сказочным, неправдоподобным. Но я с самого начала нашего
знакомства взял с нею такой серьезный, искренний и простой тон, что она
охотно принимала на бесконтрольную веру все мои рассказы. Иногда,
затрудняясь объяснить ей что-нибудь, слишком, по моему мнению, непонятное
для ее полудикарской головы (а иной раз и самому мне не совсем ясное), я
возражал на ее жадные вопросы: "Видишь ли... Я не сумею тебе этого
рассказать... Ты не поймешь меня".
Тогда она принималась меня умолять:
- Нет, пожалуйста, пожалуйста, я постараюсь...