хоть у бабушки спросите, она вам скажет, что я правду
говорю. Трофим, мельник, в позапрошлом году у себя на млине удавился, а я
его только за два дня перед тем видела и тогда же сказала бабушке: "Вот
посмотри, бабуся, что Трофим на днях дурной смертью умрет". Так оно и
вышло. А на прошлые святки зашел к нам конокрад Яшка, просил бабушку
погадать. Бабушка разложила на него карты, стала ворожить. А он шутя
спрашивает: "Ты мне скажи, бабка, какой я смертью умру?" А сам смеется. Я
как поглядела на него, так и пошевельнуться не могу: вижу, сидит Яков, а
лицо у него мертвое, зеленое... Глаза закрыты, а губы черные... Потом,
через неделю, слышим, что поймали мужики Якова, когда он лошадей хотел
свести... Всю ночь его били... Злой у нас народ здесь, безжалостный... В
пятки гвозди ему заколотили, перебили кольями все ребра, а к утру из него и
дух вон.
- Отчего же ты ему не сказала, что его беда ждет?
- А зачем говорить? - возразила Олеся, - Что у судьбы положено, разве от
этого убежишь? Только бы понапрасну человек свои последние дни
тревожился... Да мне и самой гадко, что я так вижу, сама себе я противна
делаюсь... Только что ж? Это ведь у меня от судьбы. Бабка моя, когда
помоложе была, тоже смерть узнавала, и моя мать тоже, и бабкина мать - это
не от нас... это в нашей крови так.
Она перестала прясть и сидела, низко опустив голову, тихо положив руки
вдоль колен. В ее неподвижно остановившихся глазах с расширившимися
зрачками отразился какой-то темный ужас, какая-то невольная покорность
таинственным силам и сверхъестественным знаниям, осенявшим ее душу.
V
В это время старуха разостлала на столе чистое полотенце с вышитыми концами
и поставила на него дымящийся горшок.
- Иди ужинать, Олеся, - позвала она внучку и, после минутного колебания
прибавила, обращаясь ко мне, - может быть, и вы, господин, с нами
откушаете? Милости просим... Только неважные у нас кушанья-то, супов не
варим, а просто крупничок полевой...
Нельзя сказать, чтобы ее приглашение отзывалось особенной настойчивостью, и
я уже было хотел отказаться от него, но Олеся, в свою очередь, попросила
меня с такой милой простотой и с такой ласковой улыбкой, что я поневоле
согласился. Она сама налила мне полную тарелку крупника - похлебки из
гречневой крупы с салом, луком, картофелем и курицей - чрезвычайно вкусного
и питательного кушанья. Садясь за стол, ни бабушка, ни внучка не
перекрестились. За ужином я не переставал наблюдать за обеими женщинами,
потому что, по моему глубокому убеждению, которое я и до сих пор сохраняю,
нигде человек не высказывается так ясно, как во время еды. Старуха глотала
крупник с торопливой жадностью, громко чавкая и запихивая в рот огромные
куски хлеба, так что под ее дряблыми щеками вздувались и двигались большие
гули. У Олеси даже в манере есть была какая-то врожденная порядочность.
Спустя час после ужина я простился с хозяйками избушки на курьих ножках.
- Хотите, я вас провожу немножко? - предложила Олеся.
- Какие такие проводы еще выдумала! - сердито прошамкала старуха. - Не
сидится тебе на месте, стрекоза...
Но Олеся уже накинула на голову красный кашемировый платок и вдруг,
подбежав к бабушке, обняла ее и звонко поцеловала.
- Бабушка! Милая, дорогая, золотая... я только на минуточку сейчас и назад.
- Ну ладно, уж ладно, верченая, - слабо отбивалась от нее старуха. - Вы,
господин, не обессудьте: совсем дурочка она у меня.
Пройдя узкую тропинку, мы вышли
говорю. Трофим, мельник, в позапрошлом году у себя на млине удавился, а я
его только за два дня перед тем видела и тогда же сказала бабушке: "Вот
посмотри, бабуся, что Трофим на днях дурной смертью умрет". Так оно и
вышло. А на прошлые святки зашел к нам конокрад Яшка, просил бабушку
погадать. Бабушка разложила на него карты, стала ворожить. А он шутя
спрашивает: "Ты мне скажи, бабка, какой я смертью умру?" А сам смеется. Я
как поглядела на него, так и пошевельнуться не могу: вижу, сидит Яков, а
лицо у него мертвое, зеленое... Глаза закрыты, а губы черные... Потом,
через неделю, слышим, что поймали мужики Якова, когда он лошадей хотел
свести... Всю ночь его били... Злой у нас народ здесь, безжалостный... В
пятки гвозди ему заколотили, перебили кольями все ребра, а к утру из него и
дух вон.
- Отчего же ты ему не сказала, что его беда ждет?
- А зачем говорить? - возразила Олеся, - Что у судьбы положено, разве от
этого убежишь? Только бы понапрасну человек свои последние дни
тревожился... Да мне и самой гадко, что я так вижу, сама себе я противна
делаюсь... Только что ж? Это ведь у меня от судьбы. Бабка моя, когда
помоложе была, тоже смерть узнавала, и моя мать тоже, и бабкина мать - это
не от нас... это в нашей крови так.
Она перестала прясть и сидела, низко опустив голову, тихо положив руки
вдоль колен. В ее неподвижно остановившихся глазах с расширившимися
зрачками отразился какой-то темный ужас, какая-то невольная покорность
таинственным силам и сверхъестественным знаниям, осенявшим ее душу.
V
В это время старуха разостлала на столе чистое полотенце с вышитыми концами
и поставила на него дымящийся горшок.
- Иди ужинать, Олеся, - позвала она внучку и, после минутного колебания
прибавила, обращаясь ко мне, - может быть, и вы, господин, с нами
откушаете? Милости просим... Только неважные у нас кушанья-то, супов не
варим, а просто крупничок полевой...
Нельзя сказать, чтобы ее приглашение отзывалось особенной настойчивостью, и
я уже было хотел отказаться от него, но Олеся, в свою очередь, попросила
меня с такой милой простотой и с такой ласковой улыбкой, что я поневоле
согласился. Она сама налила мне полную тарелку крупника - похлебки из
гречневой крупы с салом, луком, картофелем и курицей - чрезвычайно вкусного
и питательного кушанья. Садясь за стол, ни бабушка, ни внучка не
перекрестились. За ужином я не переставал наблюдать за обеими женщинами,
потому что, по моему глубокому убеждению, которое я и до сих пор сохраняю,
нигде человек не высказывается так ясно, как во время еды. Старуха глотала
крупник с торопливой жадностью, громко чавкая и запихивая в рот огромные
куски хлеба, так что под ее дряблыми щеками вздувались и двигались большие
гули. У Олеси даже в манере есть была какая-то врожденная порядочность.
Спустя час после ужина я простился с хозяйками избушки на курьих ножках.
- Хотите, я вас провожу немножко? - предложила Олеся.
- Какие такие проводы еще выдумала! - сердито прошамкала старуха. - Не
сидится тебе на месте, стрекоза...
Но Олеся уже накинула на голову красный кашемировый платок и вдруг,
подбежав к бабушке, обняла ее и звонко поцеловала.
- Бабушка! Милая, дорогая, золотая... я только на минуточку сейчас и назад.
- Ну ладно, уж ладно, верченая, - слабо отбивалась от нее старуха. - Вы,
господин, не обессудьте: совсем дурочка она у меня.
Пройдя узкую тропинку, мы вышли