или в лесу со смертельным
страхом в душе".
Вечер у доктора был именно такой, какими бывают эти семейные вечерки
повсюду в провинциальной России, от Обдорска до Крыжополя и от Лодейного
поля до Темрюка. Сначала поили тепленьким чаем с домашним печеньем, с
вонючим ромом и малиновым вареньем, мелкие косточки от которого так
назойливо вязнут в зубах. Дамы сидели на одном конце стола и с фальшивым
оживлением, кокетливо выпевая концы фраз в нос,, говорили о дороговизне
съестных припасов и дров, о развращенности- прислуги, о платьях' и вышивках,
о способах солки огурцов и шинкования капусты. Когда они прихлебывали чай из
своих чашек, то каждая непременно самым противоестественным образом
оттопыривала в сторону мизинец правой руки, что, как известно, считается
признаком светского тона' и грациозной изнеженности.
Мужчины сгрудились на другом конце. Здесь разговор шел о службе, о
суровом и непочтительном к дворянству губернаторе, о политике, главным же
образом пересказывали друг другу содержание сегодняшних газет, всеми ими
уже- прочитанных. И смешно и трогательно было слушать, как они проникновенно
и прозорливо толковали о событиях, происходивших месяц-гюлтора тому назад, и
горячились по поводу новостей, давно уже забытых всеми на свете. Право,
выходило так, точно все мы живем не на земле, а на Марсе
632
или на Венере, или на другой какой-нибудь планете, куда видимые земные
дела достигают через. огромные промежутки времени в целые недели, месяцы и
годы.
Затем, по заведенному издревле обычаю, хозяин сказал:
-- А знаете ли что, господа? Оставим-ка этот лабиринт и сядем в винт.
Алексей Николаевич, Евгений Евгеньевич, не угодно ли карточку?
И тотчас же кто-то отозвался фразой тысячелетней давности:
-- В самом деле, зачем терять драгоценное время?
Неиграющих оказалось только трое: лесничий Иван Иванович Гурченко, я и
старая толстая дама, очень почтенного и добродушного вида, но совершенно
глухая, -- мамаша земского начальника. Хозяин долго уговаривал нас
устроиться выходящими и, наконец, с видом лицемерного соболезнования,
решился оставить нас в покое. Правда, он несколько раз, в те минуты, когда
была не его очередь сдавать, торопливо забегал к нам и, потирая руки,
спрашивал: "Ну, что? Как вы здесь? Не очень соскучились? Может быть, вам
прислать сюда винца или пива?.. Нехорошо. Кто не пьет, не играет и не курит,
-- тот подозрительный элемент в обществе. А что же вы вашу даму не
занимаете?"
Мы пробовали ее занимать. Заговорили сначала о погоде и о санном пути.
Толстая дама кротко улыбнулась нам и ответила, что, правда, она, когда была
помоложе, то играла в мушку, или, по-нынешнему, рамс, но теперь забыла и
даже в фигурах плохо разбирается. Потом я проревел ей над ухом что-то о
здоровье ее внучат, она ласково закивала головой и сказала участливо: "Да,
да, да, бывает, бывает, у меня у самой к дождю поясницу ломит", -- и достала
из мешочка какое-то вязанье. Мы не рискнули больше приставать к доброй
старушке.
У доктора был прекрасный, огромный диван, обитый нежной желтой кожей, в
котором так удобно было развалиться. Мы с Турченко никогда не скучали,
оставаясь вместе. Нас тесно связывали три вещи: лес, охота и любовь к
литературе. Мне уже приходилось бывать с ним раз пятнадцать на медвежьих,
лисьих и
страхом в душе".
Вечер у доктора был именно такой, какими бывают эти семейные вечерки
повсюду в провинциальной России, от Обдорска до Крыжополя и от Лодейного
поля до Темрюка. Сначала поили тепленьким чаем с домашним печеньем, с
вонючим ромом и малиновым вареньем, мелкие косточки от которого так
назойливо вязнут в зубах. Дамы сидели на одном конце стола и с фальшивым
оживлением, кокетливо выпевая концы фраз в нос,, говорили о дороговизне
съестных припасов и дров, о развращенности- прислуги, о платьях' и вышивках,
о способах солки огурцов и шинкования капусты. Когда они прихлебывали чай из
своих чашек, то каждая непременно самым противоестественным образом
оттопыривала в сторону мизинец правой руки, что, как известно, считается
признаком светского тона' и грациозной изнеженности.
Мужчины сгрудились на другом конце. Здесь разговор шел о службе, о
суровом и непочтительном к дворянству губернаторе, о политике, главным же
образом пересказывали друг другу содержание сегодняшних газет, всеми ими
уже- прочитанных. И смешно и трогательно было слушать, как они проникновенно
и прозорливо толковали о событиях, происходивших месяц-гюлтора тому назад, и
горячились по поводу новостей, давно уже забытых всеми на свете. Право,
выходило так, точно все мы живем не на земле, а на Марсе
632
или на Венере, или на другой какой-нибудь планете, куда видимые земные
дела достигают через. огромные промежутки времени в целые недели, месяцы и
годы.
Затем, по заведенному издревле обычаю, хозяин сказал:
-- А знаете ли что, господа? Оставим-ка этот лабиринт и сядем в винт.
Алексей Николаевич, Евгений Евгеньевич, не угодно ли карточку?
И тотчас же кто-то отозвался фразой тысячелетней давности:
-- В самом деле, зачем терять драгоценное время?
Неиграющих оказалось только трое: лесничий Иван Иванович Гурченко, я и
старая толстая дама, очень почтенного и добродушного вида, но совершенно
глухая, -- мамаша земского начальника. Хозяин долго уговаривал нас
устроиться выходящими и, наконец, с видом лицемерного соболезнования,
решился оставить нас в покое. Правда, он несколько раз, в те минуты, когда
была не его очередь сдавать, торопливо забегал к нам и, потирая руки,
спрашивал: "Ну, что? Как вы здесь? Не очень соскучились? Может быть, вам
прислать сюда винца или пива?.. Нехорошо. Кто не пьет, не играет и не курит,
-- тот подозрительный элемент в обществе. А что же вы вашу даму не
занимаете?"
Мы пробовали ее занимать. Заговорили сначала о погоде и о санном пути.
Толстая дама кротко улыбнулась нам и ответила, что, правда, она, когда была
помоложе, то играла в мушку, или, по-нынешнему, рамс, но теперь забыла и
даже в фигурах плохо разбирается. Потом я проревел ей над ухом что-то о
здоровье ее внучат, она ласково закивала головой и сказала участливо: "Да,
да, да, бывает, бывает, у меня у самой к дождю поясницу ломит", -- и достала
из мешочка какое-то вязанье. Мы не рискнули больше приставать к доброй
старушке.
У доктора был прекрасный, огромный диван, обитый нежной желтой кожей, в
котором так удобно было развалиться. Мы с Турченко никогда не скучали,
оставаясь вместе. Нас тесно связывали три вещи: лес, охота и любовь к
литературе. Мне уже приходилось бывать с ним раз пятнадцать на медвежьих,
лисьих и