ветер. Унылым
колеблющимся пламенем светила тоненькая, оплывшая с одного бока свеча. Я
сумрачно глядел на огонь, а с бревенчатых стен меня созерцали, важно шевеля
усищами, рыжие, серьезные, неподвижные тараканы. Окаянная, мертвая, зеленая
скука обволокла паутиной мой мозг и парали-вовала тело. 'Что было делать до
ночи? Книг со мною не было, а те нумера газет, в которые были завернуты мои
вещи и дорожная провизия, я прочитал столько раз, что заучил их наизусть.
И я грустно размышлял, как мне поступить: пойти ли в клуб, или послать
к кому-нибудь из моих случайных знакомых за книжкой, хотя бы за специально
медицинской к городскому врачу, или за уставом о нало-
630
жении наказаний к мировому судье, или к лесничему за руководством по
дендрологии.
Но кто же не знает этих захолустных городских клубов, или иначе
гражданских собраний? Обшарпанные обои, висящие лохмотьями; зеркала и
олеографии, засиженные мухами, заплеванный пол; по всем комнатам запах
кислого теста, сырости нежилого дома и карболки из клозета. В зале два стола
заняты преферансом, и тут же рядом, на маленьких столиках, водка и закуска,
так, чтобы удобно было, держа одной рукой карты, другой потянуться в миску
за огурцом. Игроки держат карты под столом или в горсточке, прикрывая их
обеими ладонями, но и это не помогает, потому что ежеминутно раздаются
возгласы: "Прошу вас, Сысой Петрович, вы уж, пожалуйста, глазенапа не
запускай-те-с".
В бильярдной письмоводитель земского начальника играет в пирамидку с
маркером огромными, иззубренными временем, громыхающими на ходу шарами, дует
со своим партнером водку и сыплет специальными бильярдными поговорками. В
передней, под лампой с граненым рефлектором, сидя на стуле, сложив руки на
животе и широко разинув рот, сладко храпит услужающий мальчик. В буфете
упиваются кавказским коньяком два акцизных надзирателя, ветеринар, помощник
пристава и агроном, пьют на "ты", обнимаются, целуются мокрыми мохнатыми
ртами, поливая друг другу шеи и сюртуки вином, поют вразброд "Не осенний
мелкий . дождичек" и при этом каждый дирижирует, а к одиннадцати часам двое
из них непременно подерутся и натаскают друг у друга из головы кучу волос.
"Нет, -- решил я, -- пошлю лучше к городскому-врачу за книжкой".
Но как раз в эту минуту в номер вошел босой коридорный мальчуган Федька
с запиской от самого доктора, который в дружески веселом духе просил меня к
себе на вечерок, то есть на чашку чая и на маленький домашний винтишко,
уверяя, что будут только свои, что у них вообще все попросту, без церемоний,
что регалий, лент и фраков можно не надевать и, наконец, что супругой
доктора получена от мамаши из
631
•Белозерска- замечательных достоинств семга, из которой и будет
сооружен пирог. "Sic! -- восклицал шутник доктор в приписке,-- и теща на
что-ни&удь полезна!"
Я быстро умылся, переоделся и пошел к милейшему Петру Власовичу. Теперь
уже не ветер, а свирепый ураган носился со страшной силой по улицам, гоня
перед собой тучи снежной крупы, больно хлеставшей в лицо и слепившей глаза.
Я человек, как и большинство современных людей, почти неверующий, но мне
много пришлось изъездить по проселочным зимним путям, и потому в такие
вечера и в такую погоду я мысленно молюсь: "Господи, спаси и сохрани того,
кто теперь потерял дорогу и кружится в поле
колеблющимся пламенем светила тоненькая, оплывшая с одного бока свеча. Я
сумрачно глядел на огонь, а с бревенчатых стен меня созерцали, важно шевеля
усищами, рыжие, серьезные, неподвижные тараканы. Окаянная, мертвая, зеленая
скука обволокла паутиной мой мозг и парали-вовала тело. 'Что было делать до
ночи? Книг со мною не было, а те нумера газет, в которые были завернуты мои
вещи и дорожная провизия, я прочитал столько раз, что заучил их наизусть.
И я грустно размышлял, как мне поступить: пойти ли в клуб, или послать
к кому-нибудь из моих случайных знакомых за книжкой, хотя бы за специально
медицинской к городскому врачу, или за уставом о нало-
630
жении наказаний к мировому судье, или к лесничему за руководством по
дендрологии.
Но кто же не знает этих захолустных городских клубов, или иначе
гражданских собраний? Обшарпанные обои, висящие лохмотьями; зеркала и
олеографии, засиженные мухами, заплеванный пол; по всем комнатам запах
кислого теста, сырости нежилого дома и карболки из клозета. В зале два стола
заняты преферансом, и тут же рядом, на маленьких столиках, водка и закуска,
так, чтобы удобно было, держа одной рукой карты, другой потянуться в миску
за огурцом. Игроки держат карты под столом или в горсточке, прикрывая их
обеими ладонями, но и это не помогает, потому что ежеминутно раздаются
возгласы: "Прошу вас, Сысой Петрович, вы уж, пожалуйста, глазенапа не
запускай-те-с".
В бильярдной письмоводитель земского начальника играет в пирамидку с
маркером огромными, иззубренными временем, громыхающими на ходу шарами, дует
со своим партнером водку и сыплет специальными бильярдными поговорками. В
передней, под лампой с граненым рефлектором, сидя на стуле, сложив руки на
животе и широко разинув рот, сладко храпит услужающий мальчик. В буфете
упиваются кавказским коньяком два акцизных надзирателя, ветеринар, помощник
пристава и агроном, пьют на "ты", обнимаются, целуются мокрыми мохнатыми
ртами, поливая друг другу шеи и сюртуки вином, поют вразброд "Не осенний
мелкий . дождичек" и при этом каждый дирижирует, а к одиннадцати часам двое
из них непременно подерутся и натаскают друг у друга из головы кучу волос.
"Нет, -- решил я, -- пошлю лучше к городскому-врачу за книжкой".
Но как раз в эту минуту в номер вошел босой коридорный мальчуган Федька
с запиской от самого доктора, который в дружески веселом духе просил меня к
себе на вечерок, то есть на чашку чая и на маленький домашний винтишко,
уверяя, что будут только свои, что у них вообще все попросту, без церемоний,
что регалий, лент и фраков можно не надевать и, наконец, что супругой
доктора получена от мамаши из
631
•Белозерска- замечательных достоинств семга, из которой и будет
сооружен пирог. "Sic! -- восклицал шутник доктор в приписке,-- и теща на
что-ни&удь полезна!"
Я быстро умылся, переоделся и пошел к милейшему Петру Власовичу. Теперь
уже не ветер, а свирепый ураган носился со страшной силой по улицам, гоня
перед собой тучи снежной крупы, больно хлеставшей в лицо и слепившей глаза.
Я человек, как и большинство современных людей, почти неверующий, но мне
много пришлось изъездить по проселочным зимним путям, и потому в такие
вечера и в такую погоду я мысленно молюсь: "Господи, спаси и сохрани того,
кто теперь потерял дорогу и кружится в поле