: ' ' ;'' 628
только по именам и отчествам. Если скажешь извозчику: "К Чурбанову
(местный Мюр-Мерилиз) гривенник",-- он сразу остолбенеет и, точно внезапно
про* снувшись, спросит: "Чего?" -- "К Чурбанову, в лавку, гривенник".--"А-а!
К Порфир Алексеичу. Пожалуйте, купец, садитесь".
Здесь есть городские ряды -- длинный деревянный сарай на Соборной
площади, со множеством неосвещенных, грязных клетушек, похожих на темные
норы, из которых всегда пахнет крысами, кумачом, дублеными овчинами,
керосином и душистым перцем. В or." ромных волчьих шубах и прямых теплых
картузах, седобородые, тучные и важные, сидят лавочники, все эти жестокие
Модесты Никанорычи и Доремидонты Ники-форычи, снаружи своих лавок, на
крылечках, тянут из блюдечка жидкий чай и играют в шашки, в под^ давки. На
случайного покупателя они глядят как на заклятого врага: "Эй, мальчик,
отпусти этому". По^ купку ему не подают, а швыряют на прилавок, не
завернувши, и каждую серебряную, золотую или бумажную монету так долго
пробуют на ощупь, на свет, на звон и даже на зуб и притом так пронзительно и
ехидно на тебя смотрят, что невольно думаешь: "А ведь сейчас позовет,
подлец, полицию".
Зимою, по праздникам, после обеда, этак ближе к вечеру, на главной
Дворянской улице происходит купеческое катанье. Вереницей, один за другим,
плывут серые в яблоках огромные пряничные жеребцы, сотрясаясь ожирелыми
мясами, екая на всю улицу селезенками и громко гогоча. А в маленьких санках
сидят торжественно, как буддийские изваяния, в праздничных шубах купец и
купчиха -- такие объемистые, что иХ зады наполовину свешиваются с сиденья и
по левую и по правую сторону. Иногда же, нарушая это чинное движение, вдруг
пронесется галопом по улице, свисти и гикая, купеческий сын Ноздрунов, в
нарядной ку-* черской поддевке, с боярской шапкой набекрень, краса
купеческой молодежи, победитель девичьих сердец.
Живет здесь малая кучка интеллигентов, но все они вскоре по прибытии в
город поразительно бистро опускаются, много пьют, играют в карты, не отходя
от
629
стола по двое суток, сплетничают, живут с чужими женами и с горничными,
ничего не читают и ничем не интересуются. Почта из Петербурга приходит
иногда через семь дней, иногда через двадцать, а иногда и совсем не
приходит, потому что везут ее длинным кружным путем, сначала на юг, на
Москву, потом на восток, на Рыбинск, на пароходе, а зимою на "лошадях и,
наконец, тащат ее опять на север, двести верст по лесам, болотам, косогорам
и дырявым мостам, пьяные, сонные, голодные, оборванные мерзлые ямщики.
В городе получаются в складчину несколько газет: "Новое время", "Свет",
"Петербургская газета" и одни "Биржевые ведомости", или, как здесь их зовут,
"Биржевик". Раньше и "Биржевик" выписывался в двух экземплярах, но однажды
начальник городского училища очень резко заявил учителю географии' и
историку Кипайтулову, что "одно из двух -- либо служить во вверенном мне
училище, либо предаваться чтению революционных газет где-нибудь в другом
месте"...
Вот в этом-то городке, в конце января, непогожим метелистым вечером я
сидел за письменным столом в гостинице "Орел", или по-тамошнему "Тараканья
щель", где я был единственным постояльцем. Из окон дуло, в ночной трубе
завывал то басом, то визгливым сопрано разгулявшийся
только по именам и отчествам. Если скажешь извозчику: "К Чурбанову
(местный Мюр-Мерилиз) гривенник",-- он сразу остолбенеет и, точно внезапно
про* снувшись, спросит: "Чего?" -- "К Чурбанову, в лавку, гривенник".--"А-а!
К Порфир Алексеичу. Пожалуйте, купец, садитесь".
Здесь есть городские ряды -- длинный деревянный сарай на Соборной
площади, со множеством неосвещенных, грязных клетушек, похожих на темные
норы, из которых всегда пахнет крысами, кумачом, дублеными овчинами,
керосином и душистым перцем. В or." ромных волчьих шубах и прямых теплых
картузах, седобородые, тучные и важные, сидят лавочники, все эти жестокие
Модесты Никанорычи и Доремидонты Ники-форычи, снаружи своих лавок, на
крылечках, тянут из блюдечка жидкий чай и играют в шашки, в под^ давки. На
случайного покупателя они глядят как на заклятого врага: "Эй, мальчик,
отпусти этому". По^ купку ему не подают, а швыряют на прилавок, не
завернувши, и каждую серебряную, золотую или бумажную монету так долго
пробуют на ощупь, на свет, на звон и даже на зуб и притом так пронзительно и
ехидно на тебя смотрят, что невольно думаешь: "А ведь сейчас позовет,
подлец, полицию".
Зимою, по праздникам, после обеда, этак ближе к вечеру, на главной
Дворянской улице происходит купеческое катанье. Вереницей, один за другим,
плывут серые в яблоках огромные пряничные жеребцы, сотрясаясь ожирелыми
мясами, екая на всю улицу селезенками и громко гогоча. А в маленьких санках
сидят торжественно, как буддийские изваяния, в праздничных шубах купец и
купчиха -- такие объемистые, что иХ зады наполовину свешиваются с сиденья и
по левую и по правую сторону. Иногда же, нарушая это чинное движение, вдруг
пронесется галопом по улице, свисти и гикая, купеческий сын Ноздрунов, в
нарядной ку-* черской поддевке, с боярской шапкой набекрень, краса
купеческой молодежи, победитель девичьих сердец.
Живет здесь малая кучка интеллигентов, но все они вскоре по прибытии в
город поразительно бистро опускаются, много пьют, играют в карты, не отходя
от
629
стола по двое суток, сплетничают, живут с чужими женами и с горничными,
ничего не читают и ничем не интересуются. Почта из Петербурга приходит
иногда через семь дней, иногда через двадцать, а иногда и совсем не
приходит, потому что везут ее длинным кружным путем, сначала на юг, на
Москву, потом на восток, на Рыбинск, на пароходе, а зимою на "лошадях и,
наконец, тащат ее опять на север, двести верст по лесам, болотам, косогорам
и дырявым мостам, пьяные, сонные, голодные, оборванные мерзлые ямщики.
В городе получаются в складчину несколько газет: "Новое время", "Свет",
"Петербургская газета" и одни "Биржевые ведомости", или, как здесь их зовут,
"Биржевик". Раньше и "Биржевик" выписывался в двух экземплярах, но однажды
начальник городского училища очень резко заявил учителю географии' и
историку Кипайтулову, что "одно из двух -- либо служить во вверенном мне
училище, либо предаваться чтению революционных газет где-нибудь в другом
месте"...
Вот в этом-то городке, в конце января, непогожим метелистым вечером я
сидел за письменным столом в гостинице "Орел", или по-тамошнему "Тараканья
щель", где я был единственным постояльцем. Из окон дуло, в ночной трубе
завывал то басом, то визгливым сопрано разгулявшийся