9
ТРАВКА
Я обернулся к востоку и обомлел от смертельного ужаса. На наш
скорлупу-пароход быстро двигался от берега огромный вал с Эйфелеву башню
высотой, весь черный, с розово-белым, пенистым гребнем наверху. Что-то
заревело, задрожало... и точно весь мир обрушился на палубу.
Я опять потерял сознание и пришел в себя через несколько часов в
небольшой рыбачьей барке, спасшей меня. Моя изуродованная левая рука была
грубо перевязана тряпкой, а голова замотана какими-то лохмотьями. Через
месяц, поправившись от ран и душевных потрясений, я уже плыл обратно в
Англию.
История моих странных приключений окончена. Мне остается только
прибавить, что я теперь скромно живу в самой тихой части Лондона и ни в чем
не нуждаюсь благодаря щедрой доброте покойного лорда Чальсбери. Я много
занимаюсь наукой и даю частные уроки. Каждое воскресенье мы с милым мистером
Найдстоном обедаем поочередно друг у друга. Нас связывают самые тесные
дружеские узы, и наш первый тост всегда бывает в честь и память великого
лорда Чальсбери.
Г. Диббль.
P. S. Все имена собственные в моем рассказе не настоящие, а нарочно
изобоетены мною.
Г. Д.
Ах, это старая история и, надо сказать, довольно скучная история.
Конечно, читателям незаметно. Читатель спокойно, как верблюд,
переваривает в желудке пасхальный окорок или рождественского гуся и, для
перехода от бодрствования к сладкому сну, читает сверху донизу свою
привычную газету до тех пор, пока дрема не заведет ему глаз. Ему легко.
Ничто не тревожит его воображения, ничто не смущает его совести, никто
не залезает под благовидным предлогом ему в карман.
В газете порок наказан, добродетель торжествует, сапожный подмастерье
нашел благодаря родимому пятнышку своих родителей, мальчик, замерзавший на
улице, отогрет попечительными руками, блудная жена вернулась домой (она
исхудала и в черном платье) прямо в объятия мужа (пасхальный колокол --
бум!..), который проливает слезы.
Но вы, читатели, подумали ли вы хотя раз о тех мучениях, которые
испытывает человек, пишущий эти прекрасные добродетельные рассказы!..
Ведь, во-первых, все темы уже исчерпаны, пародии на темы надоели,
пародии на пародии отсылают в "Момус"... Подумайте: что тут изобретешь?..
У меня есть друг беллетрист, из средних, который не гонится ни за
успехом, ни за модой, ни за деньгами...
621
И вот как-то на страстной неделе, не помню -- в среду, четверг или
пятницу, вечером, попили мы с ним чайку, поговорили о том, о сем,коснулись
содержания сегодняшних газет, но я уже видел, что мой приятель чем-то
удручен или взволнован.
Очень осторожно, стараясь не задеть его авторского самолюбия, я довел
его до того, что он рассказал мне следующее:.
-- Понимаете? Можно с ума сойти! Приезжает ко мне редактор. Подумайте,
сам редактор! И что всего хуже -- мой настоящий, хороший друг...
-- Ради бога, пасхальный рассказ!
Я ему оказываю самое широкое гостеприимство, справляюсь о здоровье его
детей, предсказываю его газете громадную будущность, -- стараюсь занять его
внимание пустяками; понятно, цель моя была отвлечь его от настойчивых просьб
о пасхальном рассказе.
Но неизбежное -- неизбежно: он возвращается к. тому, за чем он приехал.
-- Ради бога, рассказ!
Я кротко и у
ТРАВКА
Я обернулся к востоку и обомлел от смертельного ужаса. На наш
скорлупу-пароход быстро двигался от берега огромный вал с Эйфелеву башню
высотой, весь черный, с розово-белым, пенистым гребнем наверху. Что-то
заревело, задрожало... и точно весь мир обрушился на палубу.
Я опять потерял сознание и пришел в себя через несколько часов в
небольшой рыбачьей барке, спасшей меня. Моя изуродованная левая рука была
грубо перевязана тряпкой, а голова замотана какими-то лохмотьями. Через
месяц, поправившись от ран и душевных потрясений, я уже плыл обратно в
Англию.
История моих странных приключений окончена. Мне остается только
прибавить, что я теперь скромно живу в самой тихой части Лондона и ни в чем
не нуждаюсь благодаря щедрой доброте покойного лорда Чальсбери. Я много
занимаюсь наукой и даю частные уроки. Каждое воскресенье мы с милым мистером
Найдстоном обедаем поочередно друг у друга. Нас связывают самые тесные
дружеские узы, и наш первый тост всегда бывает в честь и память великого
лорда Чальсбери.
Г. Диббль.
P. S. Все имена собственные в моем рассказе не настоящие, а нарочно
изобоетены мною.
Г. Д.
Ах, это старая история и, надо сказать, довольно скучная история.
Конечно, читателям незаметно. Читатель спокойно, как верблюд,
переваривает в желудке пасхальный окорок или рождественского гуся и, для
перехода от бодрствования к сладкому сну, читает сверху донизу свою
привычную газету до тех пор, пока дрема не заведет ему глаз. Ему легко.
Ничто не тревожит его воображения, ничто не смущает его совести, никто
не залезает под благовидным предлогом ему в карман.
В газете порок наказан, добродетель торжествует, сапожный подмастерье
нашел благодаря родимому пятнышку своих родителей, мальчик, замерзавший на
улице, отогрет попечительными руками, блудная жена вернулась домой (она
исхудала и в черном платье) прямо в объятия мужа (пасхальный колокол --
бум!..), который проливает слезы.
Но вы, читатели, подумали ли вы хотя раз о тех мучениях, которые
испытывает человек, пишущий эти прекрасные добродетельные рассказы!..
Ведь, во-первых, все темы уже исчерпаны, пародии на темы надоели,
пародии на пародии отсылают в "Момус"... Подумайте: что тут изобретешь?..
У меня есть друг беллетрист, из средних, который не гонится ни за
успехом, ни за модой, ни за деньгами...
621
И вот как-то на страстной неделе, не помню -- в среду, четверг или
пятницу, вечером, попили мы с ним чайку, поговорили о том, о сем,коснулись
содержания сегодняшних газет, но я уже видел, что мой приятель чем-то
удручен или взволнован.
Очень осторожно, стараясь не задеть его авторского самолюбия, я довел
его до того, что он рассказал мне следующее:.
-- Понимаете? Можно с ума сойти! Приезжает ко мне редактор. Подумайте,
сам редактор! И что всего хуже -- мой настоящий, хороший друг...
-- Ради бога, пасхальный рассказ!
Я ему оказываю самое широкое гостеприимство, справляюсь о здоровье его
детей, предсказываю его газете громадную будущность, -- стараюсь занять его
внимание пустяками; понятно, цель моя была отвлечь его от настойчивых просьб
о пасхальном рассказе.
Но неизбежное -- неизбежно: он возвращается к. тому, за чем он приехал.
-- Ради бога, рассказ!
Я кротко и у