лгий, тяжкий искус
науки. В нем -- увы! -- отсутствует только добродетель, о которой писал с
такой блестящей и пламенной увлекательностью великий Карамзин.
Милостивые государи, я далек от мысли буффонить перед таким почтенным
собранием или отнимать у вас драгоценное время бесцельными парадоксами. Но
не могу не подтвердить хоть кратко мою мысль. Чужому уху нелепо, дико и
смешно слышать о воровском призвании. Однако смею вас уверить, что такое
призвание существует. Есть люди, которые, обладая особенной силой зрительной
памяти, остротой и меткостью глаза, хладнокровием, ловкостью пальцев и в
особенности тонким осязанием, как будто бы специально рождены на свет божий
для того, чтобы быть прекрасными шулерами. Ремесло карманного вора требует
необыкновенной юркости и подвижности, страшной точности движений, не говоря
уже о находчивости, наблюдательности, напряженном внимании. У некоторых есть
положительное призвание взламывать денежные кассы: от самого нежного детства
их влекут к себе тайны всяческих сложных механизмов: велосипедов, швейных
машин, заводных игрушек, часов. Наконец, господа юристы, есть люди с
наследственной враждой собственности. Вы называете это явление вырождением
-- как вам угодно. Но я скажу, что истинного вора, вора по призванию, не
переманишь в будни честного прозябания никакими пряниками: ни хорошо
обеспеченной службой, ни даровыми деньгами, ни женской любовью. Ибо здесь
постоянная прелесть риска, увле-
85
кательная пропасть опасности, замирание сердца, буй-чый трепет жизни,
восторг! Вы вооружены покровительством закона, замками, револьверами,
телефонами, полицией, войсками, -- мы же только ловкостью, хитростью и
смелостью. Мы --$• лисы, а общество -- это курятник, охраняемый собаками.
Известно ли вам, что в деревнях самые художественные, самые одаренные натуры
идут в конокрады и в браконьеры-охотники? Что делать: жизнь до сих пор была
так- скудна, так плоска, так невыносимо скучна для пылких сердец!
Но я перехожу к вдохновению. Без сомнения, вам, милостивые государи,
приходилось читать о сверхъестественных по своему замыслу и выполнению
кражах? Их в газетах, в рубрике происшествий, обыкновенно озаглавливают:
"грандиозное хищение", или "гениальная мошенническая проделка", или еще
"ловкая проделка аферистов". В этих случаях буржуазные отцы семейства
разводят руками и восклицают: "Какое печальное явление! Если бы
изобретательность этих отщепенцев, их удивительное знание людской
психологии, их самообладание и смелость, их несравненные актерские
способности, -- если бы все это обратить в добрую сторону! Сколько пользы
принесли бы эти люди отечеству!" Но давно известно, милостивые государи, что
буржуазные отцы семейств созданы творцом небесным для того, чтобы говорить
общие места и пошлости. Мне самому иногда приходится... -- что ж, сознаюсь,
мы, воры, народ сентиментальный, -- приходится где-нибудь в Александровском
парке или на морском берегу любоваться прекрасным закатом. И я всегда
заранее уверен, что кто-нибудь непременно около меня скажет с апломбом: "А
вот, поди, нарисуй так художник, -- никто никогда не поверит!" Тогда я
оборачиваюсь и, конечно, вижу самодовольного, откормленного отца семейства,
который, сказав чужую глупость, радуется на свою собственную. Что же
касается до любезного
науки. В нем -- увы! -- отсутствует только добродетель, о которой писал с
такой блестящей и пламенной увлекательностью великий Карамзин.
Милостивые государи, я далек от мысли буффонить перед таким почтенным
собранием или отнимать у вас драгоценное время бесцельными парадоксами. Но
не могу не подтвердить хоть кратко мою мысль. Чужому уху нелепо, дико и
смешно слышать о воровском призвании. Однако смею вас уверить, что такое
призвание существует. Есть люди, которые, обладая особенной силой зрительной
памяти, остротой и меткостью глаза, хладнокровием, ловкостью пальцев и в
особенности тонким осязанием, как будто бы специально рождены на свет божий
для того, чтобы быть прекрасными шулерами. Ремесло карманного вора требует
необыкновенной юркости и подвижности, страшной точности движений, не говоря
уже о находчивости, наблюдательности, напряженном внимании. У некоторых есть
положительное призвание взламывать денежные кассы: от самого нежного детства
их влекут к себе тайны всяческих сложных механизмов: велосипедов, швейных
машин, заводных игрушек, часов. Наконец, господа юристы, есть люди с
наследственной враждой собственности. Вы называете это явление вырождением
-- как вам угодно. Но я скажу, что истинного вора, вора по призванию, не
переманишь в будни честного прозябания никакими пряниками: ни хорошо
обеспеченной службой, ни даровыми деньгами, ни женской любовью. Ибо здесь
постоянная прелесть риска, увле-
85
кательная пропасть опасности, замирание сердца, буй-чый трепет жизни,
восторг! Вы вооружены покровительством закона, замками, револьверами,
телефонами, полицией, войсками, -- мы же только ловкостью, хитростью и
смелостью. Мы --$• лисы, а общество -- это курятник, охраняемый собаками.
Известно ли вам, что в деревнях самые художественные, самые одаренные натуры
идут в конокрады и в браконьеры-охотники? Что делать: жизнь до сих пор была
так- скудна, так плоска, так невыносимо скучна для пылких сердец!
Но я перехожу к вдохновению. Без сомнения, вам, милостивые государи,
приходилось читать о сверхъестественных по своему замыслу и выполнению
кражах? Их в газетах, в рубрике происшествий, обыкновенно озаглавливают:
"грандиозное хищение", или "гениальная мошенническая проделка", или еще
"ловкая проделка аферистов". В этих случаях буржуазные отцы семейства
разводят руками и восклицают: "Какое печальное явление! Если бы
изобретательность этих отщепенцев, их удивительное знание людской
психологии, их самообладание и смелость, их несравненные актерские
способности, -- если бы все это обратить в добрую сторону! Сколько пользы
принесли бы эти люди отечеству!" Но давно известно, милостивые государи, что
буржуазные отцы семейств созданы творцом небесным для того, чтобы говорить
общие места и пошлости. Мне самому иногда приходится... -- что ж, сознаюсь,
мы, воры, народ сентиментальный, -- приходится где-нибудь в Александровском
парке или на морском берегу любоваться прекрасным закатом. И я всегда
заранее уверен, что кто-нибудь непременно около меня скажет с апломбом: "А
вот, поди, нарисуй так художник, -- никто никогда не поверит!" Тогда я
оборачиваюсь и, конечно, вижу самодовольного, откормленного отца семейства,
который, сказав чужую глупость, радуется на свою собственную. Что же
касается до любезного