тоб меня будили",
- ответила она, спустив свежегофрированную прическу и ногтем постукивая
по верхней пуговице его жилета; потом слегка его оттолкнула - и он
понял, что приглашение неотклонимо.
Теперь он бродил в дрожащей нищете ноябрьской ночи, в тумане улиц,
с потопа впавших в состояние мороси, и, стараясь отвлечься, принуждал
себя думать о счетах, о призмах, о своей профессии, искусственно
увеличивал ее значение в своем существовании - и все расплывалось в
слякоти, в ознобе ночи, в агонии изогнутых огней. Но именно потому, что
сейчас не могло быть и речи о каком-либо счастье, прояснилось вдруг
другое: он с точностью измерил пройденный путь, оценил всю непрочность,
всю призрачность проектов, все это тихое помешательство, очевидную
ошибку наваждения, которое отступил от единственно законного естества,
свободного и действительного только в цветущем урочище воображения,
чтобы с жалкой серьезностью лунатика, калеки, тупого ребенка (ведь
сейчас одернут и взгреют) заниматься планами и действиями, подлежащими
компетенции лишь взрослой вещественной жизни. А еще можно было
выкрутиться. Вот сейчас бежать - скорее письмо к особе с изложением
того, что сожительство для него невозможно (любые причины), что только
из чудаковатого сострадания (развить) он взялся ее содержать, а теперь,
узаконив сие навсегда (точнее), удаляется опять в свою сказочную
неизвестность. "А между тем, - продолжал он мысленно, полагая, что все
еще следует тому же порядку трезвых соображений (и не замечая, что
изгнанная босоножка вернулась с черного хода), - как было бы просто,
если бы матушка завтра умерла - да ведь нет, ей не к спеху - вцепилась
зубами в жизнь, будет виснуть - а какой мне в том прок, что умрет с
запозданием и придет ее хоронить шестнадцатилетняя недотрога или
двадцатилетняя незнакомка? Как было бы просто (размышлял он,
задержавшись весьма кстати у освещенной витрины аптеки), коли был бы яд
под рукой... Да много ли нужно, когда для нее чашка шоколада равносильна
стрихнину! Но отравитель оставляет в спущенном лифте свой пепел... а ее
непременно ведь вскроют, по привычке вскрывать..."; и хотя рассудок и
совесть наперебой твердили (немножко подзадоривая), что - все равно,
даже если бы нашлось незаметное зелье, он не решился бы на убийство
(разве что если совсем, совсем бесследное, да и то - в крайнем случае,
да и то - лишь с целью сократить страдания все равно обреченной *жены*),
он давал волю теоретическому развитию невозможной мысли, наталкиваясь
рассеянным взглядом на идеально упакованные флаконы, на модель почки, на
паноптикум мыл, на взаимную дивно-коралловую улыбку женской головки и
мужской, благодарно глядящих друг на дружку, - потом прищурился,
кашлянул - и после минутного колебания быстро вошел в аптеку.
Когда он вернулся домой, в квартире было темно - шмыгнула надежда,
что она уже спит, но, увы, дверь ее спальни была по линейке подчеркнуто
остро отточенным светом.
"Шарлатаны... - подумал он, мрачно пожимаясь, - что ж, придется
держаться первоначальной версии. Пожелаю покойнице ночи - и на боковую".
(А завтра? А послезавтра? А вообще?)
Но посреди прощальных речей о мигрени, у пышного изголовья, вдруг,
ни с того ни с сего, и само по себе, положение круто переменилось,
предмет же был несущественен, так что потом удивительно было
- ответила она, спустив свежегофрированную прическу и ногтем постукивая
по верхней пуговице его жилета; потом слегка его оттолкнула - и он
понял, что приглашение неотклонимо.
Теперь он бродил в дрожащей нищете ноябрьской ночи, в тумане улиц,
с потопа впавших в состояние мороси, и, стараясь отвлечься, принуждал
себя думать о счетах, о призмах, о своей профессии, искусственно
увеличивал ее значение в своем существовании - и все расплывалось в
слякоти, в ознобе ночи, в агонии изогнутых огней. Но именно потому, что
сейчас не могло быть и речи о каком-либо счастье, прояснилось вдруг
другое: он с точностью измерил пройденный путь, оценил всю непрочность,
всю призрачность проектов, все это тихое помешательство, очевидную
ошибку наваждения, которое отступил от единственно законного естества,
свободного и действительного только в цветущем урочище воображения,
чтобы с жалкой серьезностью лунатика, калеки, тупого ребенка (ведь
сейчас одернут и взгреют) заниматься планами и действиями, подлежащими
компетенции лишь взрослой вещественной жизни. А еще можно было
выкрутиться. Вот сейчас бежать - скорее письмо к особе с изложением
того, что сожительство для него невозможно (любые причины), что только
из чудаковатого сострадания (развить) он взялся ее содержать, а теперь,
узаконив сие навсегда (точнее), удаляется опять в свою сказочную
неизвестность. "А между тем, - продолжал он мысленно, полагая, что все
еще следует тому же порядку трезвых соображений (и не замечая, что
изгнанная босоножка вернулась с черного хода), - как было бы просто,
если бы матушка завтра умерла - да ведь нет, ей не к спеху - вцепилась
зубами в жизнь, будет виснуть - а какой мне в том прок, что умрет с
запозданием и придет ее хоронить шестнадцатилетняя недотрога или
двадцатилетняя незнакомка? Как было бы просто (размышлял он,
задержавшись весьма кстати у освещенной витрины аптеки), коли был бы яд
под рукой... Да много ли нужно, когда для нее чашка шоколада равносильна
стрихнину! Но отравитель оставляет в спущенном лифте свой пепел... а ее
непременно ведь вскроют, по привычке вскрывать..."; и хотя рассудок и
совесть наперебой твердили (немножко подзадоривая), что - все равно,
даже если бы нашлось незаметное зелье, он не решился бы на убийство
(разве что если совсем, совсем бесследное, да и то - в крайнем случае,
да и то - лишь с целью сократить страдания все равно обреченной *жены*),
он давал волю теоретическому развитию невозможной мысли, наталкиваясь
рассеянным взглядом на идеально упакованные флаконы, на модель почки, на
паноптикум мыл, на взаимную дивно-коралловую улыбку женской головки и
мужской, благодарно глядящих друг на дружку, - потом прищурился,
кашлянул - и после минутного колебания быстро вошел в аптеку.
Когда он вернулся домой, в квартире было темно - шмыгнула надежда,
что она уже спит, но, увы, дверь ее спальни была по линейке подчеркнуто
остро отточенным светом.
"Шарлатаны... - подумал он, мрачно пожимаясь, - что ж, придется
держаться первоначальной версии. Пожелаю покойнице ночи - и на боковую".
(А завтра? А послезавтра? А вообще?)
Но посреди прощальных речей о мигрени, у пышного изголовья, вдруг,
ни с того ни с сего, и само по себе, положение круто переменилось,
предмет же был несущественен, так что потом удивительно было