гравших девочек, случалось, миленькая
бросалась ему в глаза, но бросалась она бессмысленно плавным движением
замедленной фильмы, и он сам изумлялся тому, до чего неотзывчив, до чего
*занят*, с какой определенностью стянулись навербованные отовсюду
чувства - тоска, жадность, нежность, безумие - к образу той совершенно
единственной и незаменимой, которая проносилась тут в раздираемом
солнцем и тенью платье. И случалось, ночью, когда все стихало - и
радиола, и вода в уборной, и белые шажки сиделки, и тот бесконечно
задержанный звук (хуже любого грохота!), с которым она затворяла двери,
и осторожный звон ложечки, и трык-трык аптечки, и отдаленная загробная
жалоба особы - когда все это окончательно стихало, он ложился навзничь и
вызывал единственный образ, и восемью руками оплетая улыбающуюся добычу,
осмью щупальцами присасываясь к ее подробной наготе, наконец исходил
черным туманом и терял ее в черноте, а черное расползалось сплошь, да
всего лишь было чернотой ночи в его одинокой спальне.
Весной ей как будто сделалось хуже, и после консилиума ее перевезли
в госпиталь. Там, накануне операции, она ему с достаточной, несмотря на
страдания, отчетливостью говорила о завещании, о поверенном, о том, что
необходимо сделать, если она завтра... и дважды, дважды заставила его
поклясться, что он будет как о собственной... и чтобы та не сердилась,
не сердилась на покойную мать. "Может быть, все-таки ее вызвать, -
сказал он громче, чем хотел, - а?" Но она уже все выложила, зажмурясь в
муке, и, постояв у окна, он вздохнул, поцеловал ее в желтый кулак,
сжатый на отвороте простыни, и вышел.
Рано утром ему позвонил один из больничных врачей, чтобы сообщить,
что ее только что оперировали, что успех, кажется, полный, превзошедший
все надежды хирурга, но что завтра ее лучше не навещать.
"Ах, успех, ах, полный, - бессмысленно бормотал он, устремляясь из
комнаты в комнату, - ах, как мило... поздравьте нас, будем поправляться,
будем цвести... Что это такое! - вдруг вскрикнул он горловым голосом,
так ахнув дверью клозета, что из столовой откликнулся испуганный
хрусталь. - Ну, посмотрим, - продолжал он среди паники стульев, -
посмотрим... Я вам покажу успех! Успех, успех, - передразнил он
произношение соплявой судьбы, - ах, прелестно! Будем жить, поживать,
дочку выдадим раненько, ничего, что хрупкая, зато муж - здоровяк, да как
всадит нахрапом в хрупь... Нет, господа, довольно! Это издевка! Я тоже
имею право голоса! Я..." - И вдруг его блуждающее бешенство натолкнулось
на неожиданную добычу.
Он замер, шевеление пальцев прекратилось, глаза на минуту
закатились - а вернулся он из этого краткого столбняка с улыбкой.
"Довольно, господа", - повторил он, но уже совсем с другим, почти
вкрадчивым выражением.
Немедленно он навел нужную справку: был весьма удобный экспресс в
12.23... прибывающий ровно в 16.00. С обратным сообщением обстояло
хуже... придется нанять там машину, сразу назад, к ночи мы будем тут -
вдвоем, совершенно взаперти, с усталенькой, сонненькой, скорей
раздеваться, я буду тебя баюкать - только это... только уют - какая там
каторга (хотя, между прочим, лучше сейчас каторга, чем поганец в
будущем)... тишина, голые ключицы, бридочки, пуговки сзади, лисий шелк
между лопаток, зевота, горячие подмышки, ноги, нежности - не терять
голо
бросалась ему в глаза, но бросалась она бессмысленно плавным движением
замедленной фильмы, и он сам изумлялся тому, до чего неотзывчив, до чего
*занят*, с какой определенностью стянулись навербованные отовсюду
чувства - тоска, жадность, нежность, безумие - к образу той совершенно
единственной и незаменимой, которая проносилась тут в раздираемом
солнцем и тенью платье. И случалось, ночью, когда все стихало - и
радиола, и вода в уборной, и белые шажки сиделки, и тот бесконечно
задержанный звук (хуже любого грохота!), с которым она затворяла двери,
и осторожный звон ложечки, и трык-трык аптечки, и отдаленная загробная
жалоба особы - когда все это окончательно стихало, он ложился навзничь и
вызывал единственный образ, и восемью руками оплетая улыбающуюся добычу,
осмью щупальцами присасываясь к ее подробной наготе, наконец исходил
черным туманом и терял ее в черноте, а черное расползалось сплошь, да
всего лишь было чернотой ночи в его одинокой спальне.
Весной ей как будто сделалось хуже, и после консилиума ее перевезли
в госпиталь. Там, накануне операции, она ему с достаточной, несмотря на
страдания, отчетливостью говорила о завещании, о поверенном, о том, что
необходимо сделать, если она завтра... и дважды, дважды заставила его
поклясться, что он будет как о собственной... и чтобы та не сердилась,
не сердилась на покойную мать. "Может быть, все-таки ее вызвать, -
сказал он громче, чем хотел, - а?" Но она уже все выложила, зажмурясь в
муке, и, постояв у окна, он вздохнул, поцеловал ее в желтый кулак,
сжатый на отвороте простыни, и вышел.
Рано утром ему позвонил один из больничных врачей, чтобы сообщить,
что ее только что оперировали, что успех, кажется, полный, превзошедший
все надежды хирурга, но что завтра ее лучше не навещать.
"Ах, успех, ах, полный, - бессмысленно бормотал он, устремляясь из
комнаты в комнату, - ах, как мило... поздравьте нас, будем поправляться,
будем цвести... Что это такое! - вдруг вскрикнул он горловым голосом,
так ахнув дверью клозета, что из столовой откликнулся испуганный
хрусталь. - Ну, посмотрим, - продолжал он среди паники стульев, -
посмотрим... Я вам покажу успех! Успех, успех, - передразнил он
произношение соплявой судьбы, - ах, прелестно! Будем жить, поживать,
дочку выдадим раненько, ничего, что хрупкая, зато муж - здоровяк, да как
всадит нахрапом в хрупь... Нет, господа, довольно! Это издевка! Я тоже
имею право голоса! Я..." - И вдруг его блуждающее бешенство натолкнулось
на неожиданную добычу.
Он замер, шевеление пальцев прекратилось, глаза на минуту
закатились - а вернулся он из этого краткого столбняка с улыбкой.
"Довольно, господа", - повторил он, но уже совсем с другим, почти
вкрадчивым выражением.
Немедленно он навел нужную справку: был весьма удобный экспресс в
12.23... прибывающий ровно в 16.00. С обратным сообщением обстояло
хуже... придется нанять там машину, сразу назад, к ночи мы будем тут -
вдвоем, совершенно взаперти, с усталенькой, сонненькой, скорей
раздеваться, я буду тебя баюкать - только это... только уют - какая там
каторга (хотя, между прочим, лучше сейчас каторга, чем поганец в
будущем)... тишина, голые ключицы, бридочки, пуговки сзади, лисий шелк
между лопаток, зевота, горячие подмышки, ноги, нежности - не терять
голо