чь забросить девчонку".
Она молчала.
"Делайте, конечно, как хотите", - проговорил он нервно, испуганный
ее молчанием (зашел слишком далеко!).
"Я вам уже говорила, - протянула она с той же дурацкой
страдальческой хитростью, - что для меня главное мой покой. Если он
будет нарушен, я умру... Вот, она там шаркнула или стукнула чем-то -
негромко, правда? - а у меня уже судорога, в глазах рябит - а дитя не
может не стучать, и если будет двадцать пять комнат, то будет стук во
всех двадцати пяти. Вот, значит, и выбирайте между мною и ею".
"Что вы, что вы! - воскликнул он с паническим заскоком в гортани. -
Какой там выбор... Бог с вами! Я это только так - теоретические
соображения. Вы правы. Тем более, что я сам ценю тишину. Да! Стою за
статус кво - а кругом пускай квакают. Вы правы, дорогая. Конечно, я не
говорю... может быть, впоследствии, может быть, там, весной... Если вы
будете совсем здоровы..."
"Я никогда не буду совсем здорова", - тихо ответила она,
приподнимаясь и со скрипом переваливаясь на бок, после чего подперла
кулаком щеку и, качая головой, глядя в сторону, повторила эту фразу.
И на следующий день, после гражданской церемонии и в меру
праздничного обеда, девочка уехала, дважды при всех коснувшись его
бритой щеки медленными, свежими губами: раз - поздравительно, над
бокалом и раз - на прощание, в дверях. Затем он перевез свои чемоданы и
долго раскладывал в бывшей ее комнате, где в нижнем ящике нашел какую-то
тряпочку, больше сказавшую ему, чем те два неполных поцелуя.
Судя по тому, каким тоном его особа (называть ее женой было
невозможно) подчеркнула, насколько вообще удобнее спать в разных
комнатах (он не спорил) и как, в частности, она привыкла спать одна
(пропустил), он не мог не заключить, что в ближайшую же ночь от него
ожидается первое нарушение этой привычки. По мере того, как сгущалась за
окном темнота и становилось все глупее сидеть рядом с кушеткой в
гостиной и молча пожимать или подносить и прилаживать к своей
напряженной скуле ее угрожающе покорную руку в сизых веснушках по
глянцевитому тылу, он все яснее понимал, что срок платежа подошел, что
теперь уже неотвратимо то самое, наступление чего он, конечно, давно
предвидел, но - так, не вдумываясь, придет время, как-нибудь справлюсь -
а время уже стучалось, и было совершенно очевидно, что ему (маленькому
Гулливеру) физически невозможно приступить к этому ширококостному,
многостремнинному, в громоздком бархате, с бесформенными лодыгами и
ужасной косинкой в строении тяжелого таза - не говоря уже о кислой
духоте увядшей кожи и еще не известных чудесах хирургии - тут
воображение повисало на колючей проволоке.
Еще за обедом, отказываясь, словно нерешительно, от второго бокала
и словно уступая соблазну, он на всякий случай ей объяснил, что в минуты
подъема подвержен различным угловым болям, так что теперь он постепенно
стал отпускать ее руку и, довольно грубо изображая дерганье в виске,
сказав, что выйдет проветриться. "Понимаете, - добавил он, заметив, с
каким странным вниманием (или это мне кажется?) уставились на него ее
два глаза и бородавка, - понимаете, счастье мне так ново... ваша
близость... эх, никогда не смел мечтать о такой супруге..."
"Только не надолго. Я ложусь рано... и не люблю, ч
Она молчала.
"Делайте, конечно, как хотите", - проговорил он нервно, испуганный
ее молчанием (зашел слишком далеко!).
"Я вам уже говорила, - протянула она с той же дурацкой
страдальческой хитростью, - что для меня главное мой покой. Если он
будет нарушен, я умру... Вот, она там шаркнула или стукнула чем-то -
негромко, правда? - а у меня уже судорога, в глазах рябит - а дитя не
может не стучать, и если будет двадцать пять комнат, то будет стук во
всех двадцати пяти. Вот, значит, и выбирайте между мною и ею".
"Что вы, что вы! - воскликнул он с паническим заскоком в гортани. -
Какой там выбор... Бог с вами! Я это только так - теоретические
соображения. Вы правы. Тем более, что я сам ценю тишину. Да! Стою за
статус кво - а кругом пускай квакают. Вы правы, дорогая. Конечно, я не
говорю... может быть, впоследствии, может быть, там, весной... Если вы
будете совсем здоровы..."
"Я никогда не буду совсем здорова", - тихо ответила она,
приподнимаясь и со скрипом переваливаясь на бок, после чего подперла
кулаком щеку и, качая головой, глядя в сторону, повторила эту фразу.
И на следующий день, после гражданской церемонии и в меру
праздничного обеда, девочка уехала, дважды при всех коснувшись его
бритой щеки медленными, свежими губами: раз - поздравительно, над
бокалом и раз - на прощание, в дверях. Затем он перевез свои чемоданы и
долго раскладывал в бывшей ее комнате, где в нижнем ящике нашел какую-то
тряпочку, больше сказавшую ему, чем те два неполных поцелуя.
Судя по тому, каким тоном его особа (называть ее женой было
невозможно) подчеркнула, насколько вообще удобнее спать в разных
комнатах (он не спорил) и как, в частности, она привыкла спать одна
(пропустил), он не мог не заключить, что в ближайшую же ночь от него
ожидается первое нарушение этой привычки. По мере того, как сгущалась за
окном темнота и становилось все глупее сидеть рядом с кушеткой в
гостиной и молча пожимать или подносить и прилаживать к своей
напряженной скуле ее угрожающе покорную руку в сизых веснушках по
глянцевитому тылу, он все яснее понимал, что срок платежа подошел, что
теперь уже неотвратимо то самое, наступление чего он, конечно, давно
предвидел, но - так, не вдумываясь, придет время, как-нибудь справлюсь -
а время уже стучалось, и было совершенно очевидно, что ему (маленькому
Гулливеру) физически невозможно приступить к этому ширококостному,
многостремнинному, в громоздком бархате, с бесформенными лодыгами и
ужасной косинкой в строении тяжелого таза - не говоря уже о кислой
духоте увядшей кожи и еще не известных чудесах хирургии - тут
воображение повисало на колючей проволоке.
Еще за обедом, отказываясь, словно нерешительно, от второго бокала
и словно уступая соблазну, он на всякий случай ей объяснил, что в минуты
подъема подвержен различным угловым болям, так что теперь он постепенно
стал отпускать ее руку и, довольно грубо изображая дерганье в виске,
сказав, что выйдет проветриться. "Понимаете, - добавил он, заметив, с
каким странным вниманием (или это мне кажется?) уставились на него ее
два глаза и бородавка, - понимаете, счастье мне так ново... ваша
близость... эх, никогда не смел мечтать о такой супруге..."
"Только не надолго. Я ложусь рано... и не люблю, ч